Как будут без нас одиноки вершины - Владимир Кавуненко

Поступил я в одесский железнодорожный техникум имени Ф. Э. Дзержинского. Все экзамены сдал на стипендию, у меня была только одна четвёрка по математике. Помню, сдавал Конституцию Циле Захаровне Лимбенбаум. Она говорит: «Товарищ Кавуненко, а вы не хотите получать повышенную стипендию?». Я обалдел: «А как это?» — «У вас только одна четверка по математике. Я напишу записку, вы отнесёте её учителю». Пришёл к математику. Он прочитал записку и спрашивает: «Вы считаете, что знаете на «пять»?» Я ответил, что ничего не считаю. «Ну ладно, идите». Вот так я поступил в техникум.

Весь первый курс я висел на Доске Почета, у меня не было четверок, потом погорел со своими выкидонами, в начале третьего курса выгнали, но потом восстановили и я окончил одесский техникум железнодорожного транспорта. Ездил на паровозе СОК (Серго Орджоникидзе). Сейчас уже таких нет. Представляешь, в один конец надо было отбросать в топку 14—15 тонн угля. Тут я здорово накачался. После техникума меня распределили на Амурскую железную дорогу, город Свободный. Проработал там несколько месяцев, а потом меня забрали в армию, на флот, в Севастополь.

Служить надо было пять лет. но в 1955 году срок службы сократили. Никакой дедовщины, как сейчас, не было. Новобранцы уважали «дедов», а они, в свою очередь, не позволяли унижать салаг. Служа, я поступил в военно-морское ордена Ленина авиационное училище имени Сталина в городе Ейске. Но случился какой-то психологический перелом, не знаю почему. Мы с Витей Танчевым решили уходить из училища. Представили, что кем бы ты не стал, всегда найдётся человек, которому будешь подчиняться. Будешь лейтенантом, подчиняйся майору, майор — полковнику и т. д. Уйти просто так невозможно, я ведь на действительной службе, но всё-таки удалось, и я стал вольной птицей.

Домбай

Значок «Альпинист СССР» получил в Закарпатье. Третий разряд я поехал закрывать в Домбай вместе с Блещуновым в 53-м году. Ехали мы безовсяких путёвок, остановились в пихтовом лесу Аманауза, там, где было кладбище. Разбили палаточный городок. Сгущёнка в вёдрах, верёвка сизалевая (капроновой ещё не существовало), ботинки обычные, не окованные. Если удавалось найти трикони, то сами набивали. Старые точили, всё, что находили, шло в дело.

Когда нас выпускала спасательная служба, то проверяла состояние ботинок, набор необходимого снаряжения и питания. Но поскольку мы были нищими, из лагеря выходили при полном снаряжении, затем половину продуктов приходилось возвращать и мы уходили с минимальным грузом. Именно там я в первый и в последний раз дал зарок никогда больше не ходить в горы. Мы спускались с задней Белолакаи и попали в жуткую грозу. Темно, мокро, страшно, противно. А Блещунов бегал и говорил: «Вовка, посмотри какая красота, огни святого Эльма!». А я думал: «Какие огни?! На мне нет ни одной сухой нитки, волосы дыбом, ледоруб поёт, а он восхищается».

— Люблю грозу, когда внизу.

— Ну да. А он в восторге. Мы, слава Богу, вскоре попали в палатку к медикам, свою палатку не нашли. От холода сводит ноги и руки, все друг друга растирают. Я лежу, судороги сводят ноги, мокрый, как лист, и думаю: «В гробу я видел эти горы. Чтоб хоть раз в жизни кто-нибудь заманил бы меня сюда ещё. Да пропади они пропадом». А утром спустились вниз, нашли свои палатки, отогрелись и больше я таких заклинаний не делал. Закрыл третий разряд. На следующий год с третьим разрядом я поехал в школу инструкторов в Джантугане. Алексей Малеинов — начальник школы. Это был 54-й год.

— Наверное, Володя, каждый из нас говорил себе: «Всё! Это в последний раз». Помню, сидел ночью на стене Талгара в верёвочной петле и смотрел, как вдали мерцают огни Алма-Аты. Талгар далеко от города, но виднелось, словно зарево от него, оно переливалось от колебания воздуха. Я вспоминал свой письменный стол и лампу с зелёным абажуром, говоря себе: «Если я останусь жив, то никогда больше не полезу на стену». Но в том же сезоне сделал еще «пятёрку». Такие моменты заставляют больше любить жизнь, Что такое стакан воды? Да ничего. А в безводной пустыне? После трудного восхождения жизнь всегда казалась такой прекрасной!

— Это верно. Ну ладно. Блещунов на майские и ноябрьские праздники всегда вывозил человек 100—150 на Буг, там прекрасные скалы. Новички получали первые навыки, и скалолазание развивалось, как спорт. У меня сохранилась ещё подготовка от гимнастики, где-то на уровне 1-го разряда. Руки, ноги были крепкими, хорошая растяжка, координация. Я, когда стартанул, то так завёлся, что проиграл по технике только одному уже бывалому скалолазу. После этого я уже не мог жить без скал.

После окончания школы инструкторов я попал на флот. Стал писать, куда только можно. Напоролся на золотого человека, Виктора Некрасова и в Ейск пришла из Министерства обороны разнарядка о командировании меня в Терскол. Там проводил армейские альпиниады известный тебе полковник Юхин. Идёт Иван Васильевич в сатиновых трусах ниже колен, животик свисает, ноги кривые. Я иду навстречу. Тоже в трусах, бескозырке и тельняшке. Спрашиваю, как найти начальника Юхина. Он отвечает: «Вы оденьтесь сначала, а потом доложите». Я понял, что напоролся на самого Юхина. Отошёл в сторону, оделся и тут на меня напал смех. Как только подхожу к Юхину, начинаю смеяться. И так несколько раз. Юхин рассвирепел и сказал, что отчисляет меня со сбора. Спас меня опять Некрасов. И я начал инструкторскую деятельность в ЦСКА. Дали отделение, без стажировки работал со значкистами. Идём на траверс «Кзгем-баши — Советский воин» с майором Миленковым. Он майор, а я старший матрос. Пошли по пиле, а все её обходили. Майор кричит: «Владимир Дмитриевич, держи — падаю!» Меня прорвало, поскольку я не сильно управляемый, пошёл разговор на повышенных. Послал я его. После восхождения он докладывает в лагере Юхину, куда я его послал. Дословно. Юхин снова хотел меня выгонять. Опять Витя Некрасов за меня заступился.

Сделали мы там Кюкюртлю двумя группами, Некрасов и Живлюк делали чуть левее. Сошлись на Кюкюртлю. Гора паршивая, страховку организовать очень сложно. Витя говорит: «Давай на радостях тихо-тихо постреляем» (ракетами). И постреляли. Поднимаемся на Западную, стоит Одноблюдов и спрашивает: «Что случилось?» — «Да ничего». — «Ну тогда снимайте штаны, вас сейчас пороть будут». Мы как глянули вниз, а там идет спасотряд на наши ракеты. Вот так шла моя срочная служба на флоте.

Когда демобилизовался, жил в Одессе, работал на заводе Октябрьской революции. Сначала слесарем, потом монтажником-высотником. Зарабатывал неплохо, но не мог ездить в горы. Ведь каждая поездка с Блещуновым — это два-три месяца отсутствия на работе. Пять смен в лагере. Не получалось совмещать работу и горы, и в 59-м году поставил крест на гражданской работе и переехал в Домбай.