...Имеются человеческие жертвы - Фридрих Незнанский

—  Значит, знаешь... — упавшим безнадежным голосом сказал Грязнов. — Вот такие, брат Турец­кий, пироги.

—  Корчагин, он что, сбрендил ни с того ни с сего? И к нему, значит, золотой ключик нашелся? Не устоял наш неподкупный?! Видно, не поскупи­лись ребята, хорошо дали!

—   Да для нас для всех это просто плевок в рожу! — тоже не сдерживая эмоций, выкрикнул Грязнов. — Ну, я понимаю там — отправить дело на доследование... Но вот так, прилюдно и откровен­но, никого не стыдясь, взять оправдать и выпустить эту сволоту на свободу ввиду «недостаточности улик» и за «недоказанностью обвинения»...

—   Да какая на хрен «недостаточность»? — взвыл Турецкий. —Доказательств — выше крыши на каж­дого! Значит — «быкам» по рогам, по червонцу да по пятерке, их «обшак» подкормит, а там и амнис­тия какая-нибудь подоспеет...

—   Ну да. Или досрочное... в связи с внезапным ухудшением их драгоценнейшего здоровья... А ос­новных, с Горлановым во главе, — на Сейшелы, душевные раны зализывать, — поддакнул Грязнов. — Конечно, они там не дураки, уж расстара­лись, чтоб привести процесс к такому финалу... Свидетели, Саша! Свидетели! Вот наша ахиллесова пята и боль наша! Свидетелей нейтрализовали! Уб­рали, купили, такого страху нагнали, что...

—   Да чего там говорить! — перебил Турецкий. — Умыли нас по-черному! А Корчагин, святоша наш, — заурядный гад, я это ему при случае в глаза скажу!

—   Брось, Саша, — пытаясь угасить гнев, угрюмо откликнулся Грязнов. — И на Корчагина не «наез­жай», не имеем мы права. Будто мы не знаем, что он за мужик. Вспомни хотя бы прежние дела и... укороти язык. На него небось такая махина «наеха­ла», в такой угол загнали, о каком мы с тобой, может быть, и догадываться не смеем. Корчагину, слава богу, шестьдесят семь лет. И судейский стаж тридцать с гаком...

В это время на кухню вошла Ирина с черной трубкой телефона-«мобильника» в руке, протянула мужу, сказала одними губами:

—   Меркулов...

—   Подожди, Слава, — сказал Турецкий, — ко мне тут Костя по сотовому пробился. — И он при­жал трубку «мобильника» ко второму уху, не выпус­кая красной трубки обычного телефона.

—  Слушаю, Костя!

—   Чую по голосу, ты уже в курсе дела...

—   Да уж, порадовал денек, — тряхнул головой Турецкий.

—  Ударчик, конечно, зубодробительный, — злобно сказал Меркулов. — И что за всем за этим стоит, понятно. Концы наружу, нитки торчат. Разу­меется, как заместитель Генерального прокурора страны, я немедленно внесу протест в Верховный Суд, потребую вернуть дело на повторное рассмот­рение в другом составе судей и потребую снова взять под стражу всех основных преступников.

—  Замечательно! — отозвался Турецкий. — Мы — в восхищении! Ликуем и падаем. Лично я сказками про белого бычка сыт по горло. Нет уж, Костя. Ты мне, конечно, друг, но истина дороже...

—   Попрошу выразиться яснее, — уже не преж­ним, дружеским, но начальственным голосом по­требовал Меркулов. — О, какой, собственно, исти­не речь?

—   Как сказал наш вождь и учитель товарищ Ленин, истина конкретна, — усмехнулся Турец­кий. — Между прочим, тоже даровитый был юрист. И пожалуйста, не надо, Константин Дмитриевич, давить регалиями. Потому что утром в понедельник, еще до того, как ты отправишь в Верховный Суд свой протест, ты получишь прямо в руки мое заяв­ление об уходе. Не первое, но теперь уже последнее, это точно.

—  Значит... тебя тоже согнули, Турецкий? — по­молчав, печально заключил в черной трубке Мерку­лов, а в красной у другого уха раздался тяжелый вздох начальника МУРа Грязнова, который мог слышать только Турецкого, но конечно же без труда понимал смысл каждого слова их разговора с замес­тителем генерального прокурора.

—   Слышишь... Саша... Может... повременим? — неуверенно проговорил Грязнов. — Что ж сплеча-то рубить...

—  Знаете что, вы, оба! — не в силах удерживать в узде разгулявшиеся нервы, закричал Турецкий в обе трубки. — Если вам нравится, чтобы вся эта шантрапа гоготала над вами в своих саунах — воля ваша! А вот я не боюсь смотреть правде в глаза. И как следователь исхожу из тех фактов, которыми располагаю. А факты мне говорят — они сделали нас! Одолели по всей линии нашей обороны. Пото­му что если смогли скрутить и подмять самого Кор­чагина, значит, амба, мужики! Туши фонарь и нече­го трепыхаться! Можно, конечно, расслабиться и получить удовольствие, но я тут пас!

В обеих трубках молчали.

—   Ну все, выкричался? — наконец угрюмо спро­сил Меркулов. — А теперь послушай меня. И мо­жешь мои слова транслировать Грязнову, который, как понимаю, висит на втором аппарате. Дело в том, что вы еще не знаете самого страшного. Через час с четвертью после оглашения приговора Корча­гину стало плохо в совещательной комнате. Вызва­ли реанимацию, тяжелейший инфаркт... увезли в Боткинскую. Но... не довезли.

—   Да ты... что?!. — прошептал Турецкий.

—   То, что слышал, — подтвердил Меркулов. — Корчагина нет.

— Чего там еще стряслось? — забеспокоился Грязнов. — Ты чего замолчал, Саша?

—   Беда, Слава... — сразу севшим, утратившим силу голосом, испытывая невыносимый стыд и со­жаление из-за всего только что сказанного им, с трудом выговорил Турецкий. — Где-то через час после оглашения приговора Илья Петрович... скон­чался.

—   Да ты что!.. — точно так же, как сам Турец­кий, ошеломленно воскликнул Грязное.

—  Так что... давайте помолчим... — вздохнул Меркулов.

—  Помолчим... — как эхо, отозвался Турецкий.

И они замолчали.

А когда минута молчания кончилась, Турецкий заговорил первым. И сказал:

—   Мир праху его... Конечно, я виноват... вино­ват, мужики... Не стоило мне так о нем... Но... для меня это еще один, последний аргумент. В общем, я действительно ухожу. Не могу больше. А после того что с Корчагиным — тем более не желаю. Счи­тайте меня кем хотите — ваше право. Но я не хочу быть ни клоуном, ни ханжой.

—  И что же? — глухо спросил Меркулов.

—  Что сказано. В понедельник утром. У тебя в кабинете.

—   Ладно, — вздохнул Меркулов. — Пусть так. Все понимаю. Аффект, реактивное состояние. На­деюсь, к понедельнику остынешь.

—   Ис-клю-че-но!..

—   Тогда хоть приезжайте с Грязновым. Вместе поговорим.

Меркулов, не прощаясь, оборвал связь — пошли частые короткие гудки. Ну и к лучшему. Рвать так рвать. Рубить так рубить.

Турецкий, нахмурившись, отключил сотовый те­лефон и, передав Грязнову просьбу Меркулова, задал с первой минуты мучивший вопрос:

—  Слушай... Слава... Если наш друг Никита те­перь на воле, он же... Ускользнет угорь... Вряд ли он будет сидеть и ждать, когда Меркулов снова выпи­шет ему ордерок. Уж насиделся...

—  Не ускачет... — убежденно сказал Грязнов. — Мои его только что за ручку не ведут. Я и сейчас, между прочим, с ними на связи...

—  И где он в данный момент?

—   Со всей своей камарильей колесит по городу, не иначе ностальгия взыграла, как-никак год почти Москву не видел...

—          Ой, смотри, Слава, — с сомнением покачал головой Турецкий. — Упорхнет — не воротим.

—          Сказано — не волнуйся. Я к нему таких маль­чиков приставил...

—          Не хвались, идучи на рать...

На том и распрощались. Турецкий отключил трубку, налил еще полстакана жгучей густо-оранже­вой влаги, посмотрел на свет и... добавил граммов пятьдесят.

Как там у старика Шекспира:

Уйти. Заснуть. И видеть сны...

Побледневшая, испуганная Ирина заглянула на кухню. Из-за нее высунулась головка Нинки с при­кушенной губой и расширившимися, потемневши­ми глазами. И вдруг, увидев его лицо, дочь, бедный, поздний его ребенок, бросилась к нему, обхватила, уткнулась головой в колени, и слезы брызнули из ее глаз.

—          Папочка, война? Война, да? Не уезжай, па­почка, не уезжай!

Турецкий встретил взгляд жены. Так постояли минуту, неотрывно глядя в глаза друг другу.

—          Да-да, — пробормотал он наконец. — Война... Ну конечно война...

—          Ты не уедешь, па? Скажи, не уедешь?

—          Ну конечно не уеду, — усмехнулся Турец­кий. — Ну куда я могу от тебя уехать, сама подумай?

—          Никогда-никогда?

—          Ну конечно, — еще горше усмехнулся он. — Никогда-никогда...

7

Поступившее известие об оправдании и об осво­бождении из-под стражи в зале суда главного заказ­чика убийства банкира Грозмани — биржевого во­ротилы с манерами уголовника Горланова — произвело на начальника МУРа генерал-майора милиции Вячеслава Ивановича Грязнова не меньшее впечат­ление, чем на его друга Турецкого.

А когда Меркулов сообщил еще и о скоропос­тижной смерти судьи Корчагина, Грязное ощутил какую-то волчью тоску и, чтобы забыться, поста­рался с головой уйти в привычную оперативную работу. А работы в этот пятничный вечер, как всег­да, хватало. Но «вольноотпущенника» Никиту Горланова Грязнов взял на личный контроль, зная, что упустить этого жука нельзя никак, ни под каким видом.