...Имеются человеческие жертвы - Фридрих Незнанский

Он немедленно вызвал дозиметристов с их счет­чиками, провел осмотр вещдока в присутствии понятых и специалистов, и в результате этой неожи­данной находки все сразу связалось и встало на свои места, что в конце концов и привело к раскрытию преступления.

Вообще говоря, небольшую, относительно без­опасную дозу облучения схватили тогда, надо пола­гать, многие, побывавшие в кабинете Грозмани. Сам же банкир набрал столько частиц, что о его спасении и речи быть не могло. Не выручили ни бронированный «мерседес», ни вышколенная охра­на, ни дорогой бронежилет — как показали по­смертные анализы, бедняге устроили форменный замедленный Чернобыль в миниатюре. Но именно благодаря экспертному физико-химическому иссле­дованию и идентификации примененного убийца­ми редкого радиоактивного изотопа следственной группе Турецкого — в результате невероятных уси­лий, почти через год, когда убийцы уже были совер­шенно уверены в своей безнаказанности и в том, что лопухи-сыщики зашли в тупик, — все-таки уда­лось выйти на тех, кто «заказал» Грозмани.

Их искали и нашли, взяли под стражу, и в конце концов расследование этого дела блестяще завер­шилось. Доказательственный раздел обвинительно­го заключения был составлен Турецким безупречно, и после нескончаемых затяжек, отсрочек и прово­лочек было назначено судебное разбирательство по этому делу. В общем, Турецкий мог не скромничать и не тушеваться — то была одна из самых крупных его побед.

И вот теперь суду предстояло вынести свой, в известном смысле исторический приговор.

3

Дело об убийстве главы банка «Виктория» Грозмани слушалось в судебной коллегии Мосгорсуда по первой инстанции на Каланчевке с соблюдением небывалых мер безопасности. Как-никак удалось разоблачить и загнать за решетку не только рядовых «быков» и «братков», но и совсем иную публику — троих с виду весьма респектабельных господ из числа российского истеблишмента, включая иници­атора убийства Грозмани — хозяина крупной бро­керской фирмы «Раздолье» и, как говорили, дальне­го родственника одного из влиятельных вице-пре­мьеров Никиту Горланова.

Впервые за все годы перестройки и постпере­стройки была выявлена и замкнута в стальное коль­цо длинная цепь, которая свела в одном уголовном деле представителей всех слоев современного кри­минального сообщества. Она обнажила строение новейшей организованной преступности, где на одном фланге стояли примитивные уголовники, по­средине — чиновничество, а на другом — их пове­лители из высших сфер финансово-политической олигархии.

Так что тут вполне могло разразиться всякое... Тем более, если бы на процессе вдруг зазвучали имена, лишь упоминание которых грозило бы самим устоям режима... Потому-то и были приняты беспрецедентные меры по охране прокурора, судей, свидетелей и самих подсудимых.

При входе в просторный зал судебных заседа­ний, где было полно представителей прессы, каждо­го входящего проверяли спецаппаратурой и про­сматривали насквозь, как перед посадкой в самолет на летном поле. Иных подозрительных выделяли и производили личный обыск, на что явившиеся на процесс матерые бандюги и надменные нувориши только снисходительно ухмылялись и лениво под­нимали руки. Не идиоты же они в самом деле, чтобы являться во «дворец правосудия» при полной боевой выкладке?

Они неспешно входили и рассаживались в свет­лом зале суда, как полноправные хозяева, точь-в- точь как зрители-патриции в римском Колизее, со­бравшиеся от души поразвлечься на захватывающем и... забавном представлении боя рабов-гладиаторов. Сытые, самодовольные, роскошно одетые, они улыбались, они были безмятежно спокойны. И их не­трудно было понять: дело, которое, зачастую рискуя собственной жизнью, расследовали Турецкий и его коллеги, неспешно, но верно разваливали на глазах.

Да, и на этот раз все происходило, как стало обычным теперь — по хорошо отработанной и про­веренной схеме. Судебные заседания по малейшим поводам вновь и вновь переносились и откладыва­лись. Самые знаменитые и высокооплачиваемые столичные адвокаты цеплялись к любой чепухе, умело заманивали разбирательство подальше от сути дела в дебри велеречивого пустословия и лов­кой хитроумной казуистики. Но главное — несмот­ря на все старания обвинения, куда-то один за дру­гим пропадали основные свидетели, а те, что все- таки находили в себе мужество появиться в здании суда, вдруг словно под гипнозом начинали отказы­ваться от своих прежних показаний, данных ими на предварительном следствии, и несли совершенную околесицу, отчего контуры страшного разветвлен­ного сюжета размазывались и таяли на глазах. И если процесс еще продолжался, то только благодаря удивительной принципиальности и твердости пред­седательствующего — известного московского су­дьи Корчагина.

Но, как бы то ни было, и малому ребенку было ясно, что происходит. Что за кулисами этого мрач­ного и циничного действа незримо стоят и творят свое искусство вельможные режиссеры, которых если что-нибудь и могло волновать в этом деле, то только не проблемы установления истины или под­держания репутации российской Фемиды.

И все же тем, кто отдал столько времени, сил и здоровья расследованию этого зловещего преступ­ления (кстати, попутно выявившего в ходе следст­вия еще несколько других, считавшихся навеки «по­висшими», заказных убийств) — ни «важняку» Ген­прокуратуры Турецкому, ни начальнику Москов­ского уголовного розыска Грязнову, ни заместите­лю Генерального прокурора России Меркулову все еще не хотелось верить, что их громадная работа пойдет прахом и будет на глазах у всех выброшена на помойку. И они угрюмо ждали, пристально следя за всеми перипетиями этого выматывающего судеб­ного сражения.

4

В пятницу семнадцатого апреля Александр Бо­рисович вернулся домой необычно рано, около семи вечера, за час с небольшим до начала програм­мы «Вести» по каналу РТР.

Денек выдался не легче других, не легче сотен и сотен похожих дней его биографии. Настроение, как и во все предыдущие дни, было преотвратное.

Но вот он повернул ключ в замке, переступил порог — в прихожей горел мягкий свет, пахло своим, родным... Домом пахло, своей маленькой крепостью.

А... да бог с ним со всем, что осталось там, за этой дверью! Гори оно все!.. Вот Нинкина кукла валяется у холодильника, вот сапожки ее краснень­кие, вон Иркина дубленка на вешалке — да много ли нужно человеку?! Что бы там ни было и как бы там ни было, а все-таки в этих стенах он чувствовал себя на острове спасения. Хотя бы ненадолго, хотя бы только до той минуты, пока, как водится, вне­запный телефонный звонок не вырвет снова из этого теплого домашнего эдема.

Обрадовавшись нежданно раннему возвраще­нию «под крышу дома своего» мужа-господина, Ирка бросилась на кухню и принялась торопливо собирать ужин, в то время как Турецкий, переобла­чившись в спортивный костюм и раскинувшись на тахте, возился и валял дурака с Нинкой. А дочь визжала от восторга и прыгала на отцовском живо­те, как на батуте, купаясь в волнах этого редкого счастья...

И тут, конечно, как в кино, заверещал телефон, срочно призывая хозяина на провод. Вот же мучители! Так редко выдавались эти минуты тихого «бур­жуазного» счастья!..

«Да пропадите вы все! — вдруг подумал он. — Ну могу я хоть на один вечер вырваться из этих жерно­вов, размалывающих жизнь в неощутимую серую пыль? Нету меня, понимаете — нету! Дематериализо­вался Турецкий! Смылся к себе на Альфу Центавру!»

Он слишком хорошо знал: подойти сейчас к те­лефону, снять трубку и подать голос, скорее всего, значило снова облачаться в постылый официальный костюм, снова вылезать на резкий, пронизывающий апрельский ветер, куда-то переться через весь город...

Ирина выглянула из кухни с черной трубкой радиотелефона в руке, вопросительно глядя на мужа. И Нинка враз перестала визжать и испуганно уставилась на него своими глазищами.

—  Нету нас! — замахал рукою Турецкий. — У тещи на блинах! В театре мы, черт побери! На «Ту­рандот» !

И тут же нахальной заливистой трелью, точь-в- точь как боцман на палубе, играющий полундру, разразился «мобильник». А вслед за ним на столе требовательно запищал пейджер. Супермодная электроника брала за горло.

—  Обкладывают, как волка, — констатировал Турецкий. — Нет уж! Хренушки! А эту сволочь со­товую я вообще потерял в метро. Щипачи стибрили. Зовите — не дозоветесь! Есть у меня кое-что и по­дороже любимой работы!

Глаза жены блеснули озорной радостью. И она подмигнула ему с той особой тайной выразитель­ностью, расшифровать которую без труда сумел бы даже и не следователь по особо важным делам.

И, увидев ее глаза, он подумал с неожиданным молодым волнением, что вот уже скоро ночь и... не одной, кажется, дочке, не только их Нинке перепа­дет сегодня веселой возни, тихого смеха и радост­ных ласк... Ха! Лучше поздно, чем никогда — похо­же, в буржуазных пилюлях все же имелся кое-какой толк... Словно враз забылась и отлетела прочь уны­лая муторность и скука затяжной весны, и незнако­мая слабость в коленках с ходу пропала. Кажется, он снова почувствовал себя человеком!