Шахиня искусства - Реимбай Сабиров

— Что тут особенного? — равнодушно заметил его сосед, позевывая. — Сказано ведь: «Нищие всегда хотят стать шахами».

Гуляки дружно расхохотались.

Так, прохаживаясь по улицам Ургенча, визирь и шах неожиданно встретили настоящих каландаров. По-видимому, один из них был слепой, ибо второй вел его как поводырь.

Слепой каландар вполголоса напевал очень приятную мелодию.

— Эй, правоверные! — окликнул их хорезмшах. — Откуда и куда идете?

Слепой перестал петь и сделал вид, что слушает. Потом тихо спросил поводыря:

— Кто такие?

Поводырь был весьма красивым юнцом лет шестнадцати.

Когда он ответил, что перед ними такие же нищие, слепой успокоился и спросил путников:

— А вы, влюбленные в бога рабы, не на веселье каландаров идете? Тогда шагайте с нами.

…Спустя полчаса вся компания достигла окраины столицы, где находилось каландар-ханэ. Едва путники во главе с поводырем вошли в ханэ, изрядно захмелевшие каландары подняли радостный шум:

— Сто лет жизни великому музыканту, славящему аллаха!

— Пусть искусные руки не знают усталости!

— Да подарит аллах прозрение глазам отца, имеющего такого сына!

«Ах вон оно что», — подумал хорезмшах, глядя на слепого и его поводыря.

Каландар-ханэ было достаточно просторным: в нем помещалось человек шестьдесят. Стены были основательно закопчены дымом табака и анаши. Хотя обстановка в ханэ была далеко не столь пышной, как во дворце хорезмшахов, настроение людей, сидящих тут, было намного веселее, чем у придворных на шахском пиршестве. Накурившись банга[4], табака и опиума, каландары могли запросто продать или купить за медяки весь подлунный мир. Они сами была шахами, султанами — короче говоря, хозяевами своего ханэ.

Слепого и его сына почтительно усадили на лучшем месте.

И только после этого шакаландар, смуглый мужчина с тронутой проседью бородой, обратился к двум «каландарам», стоявшим у входа:

— Откуда будете, слуги аллаха?

— Если говоришь о нас, о шакаландар, то мы из Хорасана, — смело ответил визирь Мехдуны. — А пришли, чтобы поклониться святой земле Хорезма.

— Мне нравится твой ответ, — удовлетворенно заметил шакаландар. — Проходите, пожалуйста.

И глава братства нищих указал им лучшее место.

Обитатели ханэ, видимо, ожидали прихода слепого. Один из каландаров снял со стены дутар и поставил его у ног поводыря. Тот степенно выпил пару пиал ароматного чая, засучил рукава халата и взял инструмент. Шум и гомон в ханэ сразу утихли.

Парень взялся за колок дутара, настроил струны и обвел взглядом толпу сидящих в живописных позах людей. Его иссиня-черные, похожие на драгоценные камни глаза почему-то тревожно смотрели на слушателей, хотя белое, как молоко, лицо хранило выражение приветливого спокойствия.

…Дутар источал ни с чем не сравнимые звуки. Он словно печалился о вечных страданиях и горестях правоверных, о погибающих в юдоли рабства несчастных, о богатырях, павших в борьбе за свободу людей. Сладостно-грустная мелодия хватала за сердце даже самого черствого из присутствующих.

Нужно было иметь каменное сердце, чтобы без трепета внимать чудесным переливам, словно птицы в садах Эдема, разлетавшимся из-под пальцев юноши.

Видавший виды хорезмшах тоже оказался в плену чарующей музыки. Однако он не сводил пристального, холодного взгляда с быстро мелькавших пальцев поводыря и время от времени значительно поглядывал на Мехдуны. Тот, опьяненный мелодией, совсем потерял голову и, слегка раскрыв рот, закатив зрачки под лоб, слушал.

Тогда хорезмшах сердито ткнул его в бок и процедил сквозь зубы:

— Взгляни на пальцы музыканта.

Истолковав слова шаха по-своему, визирь прошептал:

— Смотрю, смотрю, повелитель. Они так прекрасны, будто принадлежат нежной девушке.

— Да она и есть девушка, глупец!.. — рассердился шах на тупость и непонятливость Мехдуны.

Визирь изумленно уставился на хорезмшаха.

— Неужели так, ваше величество?

Шах только гневно двинул бровью.

Юноша кончил играть. Прислонив дутар к стене, он взял пиалу и стал не спеша пить обжигающий чай. Над красиво изогнутыми, черными, словно бархат, глазами юноши выступили капельки пота, белое лицо светилось радостью, глаза сверкали. В таком виде музыкант был просто неотразим.

— Уважаемый шакаландар, — обратился хорезмшах, — если б этот славный юноша, с вашего позволения, спел нам еще пару песен, мы забыли бы свои печали.

Вместо шакаландара ответил слепой:

— Почтенный гость! Исполнить ваше желание — наша обязанность. К сожалению, мой сын не поет, он только играет на дутаре.

И шах понял, что его подозрения подтвердились. «Ты хитер, старик, но и я не глуп, — подумал он. — Ты запретил петь сыну потому, что знаешь: стоит ему открыть рот — и обман раскроется. Что ж, опасения твои вполне уместны. Девушке жить среди мужчин-бродяг не совсем удобно. Вряд ли она смогла бы найти защиту от посягательств у беззащитного отца. Недаром говорят: «Красота — твой враг, это поймет и нищий, и шах».

И, поблагодарив шакаландара, хорезмшах сказал:

— Мы тронуты твоим вниманием, милосердный человек! У нас есть место в караван-сарае, и если вы разрешит нам уйти, это будет самой большой милостью, о шакаландар.

Известно, что шах был непревзойденным дипломатом.

…Ночной ветерок хорезмской осени немного прояснил мозги «каландаров», одуревших от дыма табака и опиума. Визирь едва поспевал за весело шагавшим хорезмшахом: тот был под впечатлением волшебных мелодий дутара, а перед глазами мелькали бесподобные пальчики «юноши», игравшего на инструменте. Вскоре оба достигли переулка, где их давно поджидала карета, запряженная белыми текинцами.

И «каландары» опять превратились в могущественных людей Хорезма.

Шах всю дорогу молчал, а когда подъехали ко дворцу, коротко сказал визирю:

— Завтра утром первым человеком, которого я увижу, окажется юноша музыкант, не так ли?

Мехдуны почтительно наклонил голову.

— Слушаюсь и повинуюсь.

Ловко спрыгнув на землю, визирь поймал шахскую пятку и помог «солнцу Хорезма» выйти из кареты.

Не было ещё случая, чтобы повеление шаха оставалось неисполненным. Утром, едва он вошел в зал, где обычно разбирались жалобы и заявления подданных, приоткрылась дверь напротив — показалась борода Мехдуны.

— Богатырь времени! Если позволите, один бедняга хочет лицезреть ваш солнечный лик.

Хорезмшах кивнул, и вместе с визирем в зал вошел испуганный поводырь. И тут хорезмшах сделал то, что никогда себе не позволял раньше: он пошел навстречу дервишу. Одетый в лохмотья, растерянно стоящий посреди пышного убранства комнаты, он казался рваной обувью на драгоценном ковре.