Записки непутевого актера - Владимир Долинский

Несколько спектаклей спустя я, уже убитый, блуждая за кулисами Театра-студии киноактера, наткнулся на инвалидную коляску, уселся в нее и, сняв парик миссис Бойл, обнажив свою лысину, тихонько стал кататься за сценой. Тем временем Лариса так драматично искренне произносила монолог над телом убитого брата, что я невольно заслушался, подкатил на коляске к первой кулисе и стал внимательно слушать. Она меня заметила, полоснула, как ножом, взглядом и покрылась ярким румянцем. Я ретировался. Когда после спектакля я подошел к ней, она резко сказала, что я не умею держать слово и сегодня убил ее роль. Я попытался оправдаться, но тщетно – она даже не стала слушать. Мы долго не разговаривали. Но в конце концов где-то на ужине после очередного спектакля помирились. Я объяснил ей, что подкатил к сцене без всяких задних мыслей, без злого умысла, что было абсолютной правдой. «Но и ты пойми меня, – отвечала она, – я вся из себя страдаю над братским телом, и вдруг из кулисы почти на сцену в инвалидной коляске выезжает Берия в женском платье, я чуть со страха не уделалась!» В общем, простила. Потом были еще поездки, мы очень подружились, поддерживали друг друга, когда бывали нелегкие минуты, а они бывали. Однажды на Дальнем Востоке чуть не с боем вырывались из резиденции местного блатного авторитета, куда ненароком попали. И вместе бродили по старому городу в Риге, попивая пунш и выискивая подарки своим близким. Ой, да чего только не бывало! Лариса для меня навсегда останется близким по духу человеком, я ее люблю.

Вообще, поездки с гастролями по стране – это отдельный разговор. Нигде так не узнаешь человека, его отношение к жизни, к людям, к профессии. Мне не много было отмерено общаться с Виталиком Соломиным, но несколько гастрольных поездок – в одном купе, под рюмочку «беленькой» – помогли мне узнать этого, в общем, очень закрытого человека. Основываясь на наших совместных работах, на том, что видел в спектаклях Малого театра, могу сказать смело: Виталий Мефодьевич Соломин не просто хороший, а по-настоящему большой актер. Он был потрясающе правдив на сцене и требовал правды от партнеров. Я никогда не забуду, как уже после выпуска «Мышеловки» он, режиссер, предпочитал не смотреть, а слушать нас из-за кулис. Я увидел его сидящим во время спектакля за сценой, сосредоточенного, с закрытыми глазами. «Тебе что, плохо?» – спросил я. «Нет, нет, не мешай. Я слушаю!» Потом он объяснил мне, что правду и фальшь лучше воспринимает на слух. И сам никогда не фальшивил.

В ночном купе с удивительным трепетом рассказывал о своих студентах. Любил их, как собственных дочерей, переживал за них. Гордился каким-то пареньком, который, по его мнению, был похож на него. Говорил мне, что одними из лучших минут своей жизни считает время, когда выдавалось побыть одному на даче, посидеть за полночь у костра и, прихлебывая чай, думать, фантазировать, мечтать, строить планы. Сколько же у него было их, планов!

Больно, когда уходят друзья. Двадцатого апреля шумно и весело отмечали мой день рождения. Виталик прекрасно выглядел, был, как всегда, остроумен, говорил хорошие, теплые слова. А спустя несколько дней позвонила Маша: увезли в больницу… Скоро Виталика не стало. Какая потеря для нашего театра, для Щепкинского училища, где он блестяще преподавал, и для меня…

Как жаль, что он уже никогда не пригласит меня в свой спектакль, что не выпьем под стук колес водчонки, не похвастаемся друг перед другом своими дочурками. Светлая тебе память, Виталик!

Не буду предаваться воспоминаниям в хронологической последовательности. Вчера вот сидели на солнечной террасе в доме Вали Смирнитского и Лиды в Испании. Ели какие-то варенные в специальном соусе вкуснющие ракушки, по эксклюзивному рецепту приготовленные Лидасей. Вот уж хозяйка, вот умелица! Но об этом так называемом испанском периоде нашей жизни после, а сейчас написал это к тому, что вспомнил наш с Валей совместный период работы в антрепризе «Ля Театр» Вадима Дубровицкого.

Так здорово все начиналось. Меня пригласили в спектакль «Слухи», когда его уже вовсю репетировали. Привлекли меня не столько пьеса и режиссер, сколько состав участников: Валя Смирнитский, Володя Стеклов, Марина Могилевская, Лена Сафонова, Ольга Волкова, Андрей Ильин, Фима Шифрин и очень симпатичная Инночка Милорадова – жена продюсера. Что ни имя, то подарок и для работы, и для общения. До сих пор не могу понять, как этому жучиле Дубровицкому удалось склонить к творческой связи таких потрясных актеров. И что самое интересное, ему удалось поставить очень симпатичный, смешной и красивый спектакль, проживший долгую сценическую жизнь. Но, как мне кажется, самым дорогим в этот период нашей жизни был не сам спектакль, который, несмотря на изредка возникавшие катаклизмы (все бывало: и срочные замены, и излишние возлияния, и безумные расколы на сцене – жизнь есть жизнь), а царившая атмосфера товарищества, взаимовыручки, огромной взаимной симпатии.

Надо отдать должное Дубровицкому, он умеет обаять людей, увлечь их своей идеей, произвести впечатление одержимого и притом немного беззащитного, бескорыстного художника. Он, безусловно, одаренный человек. Но его авантюризм, часто даже нечистоплотность во взаимоотношениях с близкими людьми в конечном счете отталкивает от него даже очень преданных ему и верящих в него. Ну как можно было подставить всех нас, актеров, которые безоговорочно доверяли ему, дав нам подписать только первую и последнюю страницы письма, отправленного им в надзорные органы и правительство Москвы, с просьбой передать ему помещение Театра киноактера, скрыв от нас остальной текст, где он смешивал с грязью и обвинял во всех мыслимых и немыслимых грехах и преступлениях руководство этого театра?

Мне позвонил тогдашний его директор и попросил зайти к нему. Я, ничего не подозревая, пришел и услышал: «За что вы меня так?» Директор протянул мне письмо, под которым стояли все наши подписи. Прочитав, я был ошарашен, заверил директора, что мы и предположить не могли о грязи, которой напичкано письмо, и тут же письменно отказался от своей подписи. Я рассказал о встрече с директором ребятам, все были возмущены, и, насколько помню, Смирнитский и Стеклов тоже отозвали свои подписи. После этой истории я уже не мог работать с Дубровицким и ушел из его проектов.

Но все это будет позже, через пару лет, а пока мы с блеском сыграли премьеру «Слухов». После спектакля Вадим каждый раз накрывал стол с непременной водочкой, и винцом, и чудесной закусочкой. Это было так к месту после спектакля – просто не хотелось расставаться: хохмили, подтрунивали друг над другом и, счастливые, разъезжались по домам. Не пьяные, конечно, но слегка подшофе, благо в те годы сие не то чтобы не возбранялось, но особо не преследовалось.

Потом был еще один проект Дубровицкого – «Человек и джентльмен». В нем были в основном заняты те же актеры, но работа шла уже не так гладко, и я только позже понял почему. Эту пьесу Эдуардо де Филиппо наш режиссер ставил раньше на периферии. Видимо, постановка оказалась или показалась удачной, и он вольно или невольно пытался втиснуть нас в тот сценический рисунок. А это всегда дело неблагодарное. Тем не менее спектакль случился и какое-то время просуществовал. Потом мы играли «Любовь-кровь» по пьесе Ксении Драгунской, но работа с Вадимом становилась для нас все скучнее и скучнее.

Тогда же Дубровицкий загорелся подсказанной ему Володей Стекловым идеей – снять телефильм по трилогии Сухово-Кобылина. Вадим с присущей ему энергией даже «выкрутил» деньги на этот проект. Приглашал и нас, но мы с Валей Смирнитским отказались, уж больно «нагибал» он нас по части денег. «Нагибал» ниже некуда. Да и в наших театральных финансовых расчетах он был более чем прижимист. А потом случилась история с письмом, и я ушел из «Ля Театра».

Ушел и унес с собой бесценное – дружеские отношения с прекрасными людьми, о которых писал. А еще в нашей долгой антрепризе были Леня Якубович, Саша Семчев, Сережа Виноградов, Светлана Тома, Ирочка Лачина, Женя Стычкин, Катя Стриженова. И со всеми складывались добрейшие приятельские и необходимые для сцены творческие отношения. Они длятся по сей день.

Ну где, в каком стационарном театре я мог бы обрести столько мощных талантливых партнеров? За годы работы в государственном, репертуарном театре ты так сживаешься со своими коллегами, что предугадываешь каждый их взгляд, каждый шаг, каждый жест на сцене. Какими бы чудесными, одаренными, многоплановыми актерами они ни были, за долгие годы совместной работы ты привыкаешь к ним настолько, что их игра уже не способна поразить тебя, вызвать яркие ответные эмоции. Так бывает в крепком долгом супружестве. Хорошо, надежно, но порой скучновато.

В антрепризе не заскучаешь. Она каждый раз преподносит новых достойных партнеров, которые заражают тебя новыми эмоциями. Здесь не обойдешься прошлым багажом, каким бы богатым он ни был. Здесь добытые победы надо подтверждать и преумножать, здесь, как в большом спорте, требуется играть на результат. Если хотите, здесь необходимо постоянно доказывать, что ты по праву принадлежишь к избранному кругу уникальных артистов, на которых зиждется антрепризный театр.