Гадес - Рассел Эндрюс

Наконец Эбби назвала свое имя. И улыбнулась. Ослепительная, белоснежная улыбка — никогда Джастин не видел такого совершенства. Хотя… Он перевел взгляд на идеально округлые плечи, едва прикрытые легкой блузкой без рукавов. Блестящий золотистый загар, невозможная гладкость, как будто перед выходом тело умащивали маслом. А глаза? Тоже недурны — большие, карие, миндалевидные. В них мерцали крохотные золотистые искорки. Завороженный плавным танцем этих искорок, Джастин вспомнил одну песню, услышанную в далеком детстве, когда родители повели его на концерт Бобби Шорта в «Карлайле». Что еще пелось в тот вечер, он уже не помнил, но эта запала в душу — Бобби нашептывал в микрофон что-то о женщине с глазами, как распахнутые окна, и если заглянуть внутрь, увидишь кружащихся в танце гостей…

Сидя напротив Абигайль Хармон, он подумал, что не прочь присоединиться к этим гостям.

— Вы хотели побеседовать со мной о чем-то конкретном?

Она покачала головой. Прямые темные волосы колыхнулись в такт и снова скользнули за спину тяжелым водопадом. Не оторваться. Само совершенство.

И тогда они повели разговор обо всем и ни о чем. Абигайль рассказала, как однажды кто-то из полицейских помоложе попробовал оштрафовать ее за превышение скорости.

— «Попробовал»? Это как?

Она небрежно махнула рукой.

— Я его быстро переубедила.

— И с какой же скоростью вы ехали?

— Восемьдесят пять.

— А на знаке сколько было?

— Двадцать пять.

— Не хило! — Джастин выкатил глаза от изумления. — И как же вы отболтались от штрафа?

Ответом ему была небрежная улыбка.

— Вот когда начнете меня штрафовать, тогда, может, и посмотрите.

Потом разговор перекинулся на Хэмптон, а еще какое-то время спустя — на Род-Айленд, где Джастин появился на свет. Эбби там тоже бывала, а еще встречалась в колледже с парнем из Род-Айлендской школы дизайна. Теперь уже и не вспомнишь, о чем они тогда говорили. Слова не имели значения. Зато ее голос, жесты, то, как она скрещивала под столом длинные крепкие соблазнительные ноги… И разумеется, взгляд, суливший неземные наслаждения и неведомые опасности. При этом такой беззащитный. И чуточку печальный.

Они разговаривали и разговаривали, пока в какой-то момент Джастин не обернулся и не увидел, что в баре пусто. Остались только они, пьянчуга в углу, уткнувшийся головой в столешницу, и бармен Донни, протиравший поцарапанную деревянную стойку.

— Послушайте…

Джастин и сам не знал, что собирается сказать дальше, но Эбби перебила его.

— Я знаю.

Он и сам не понял, отчего замолчал. В ее голосе не было ни резкости, ни напора. Просто, когда она заговорила, хотелось только сидеть и слушать.

— Я знаю про вашу жену и очень сочувствую. И про Дину тоже знаю. Что-то в вас ее пугает, поэтому она предпочла разорвать отношения — и ей от этого не легче. И про ту женщину из органов безопасности, что приезжала в прошлом году, тоже знаю. Без подробностей, правда, только слухи, но, я так поняла, все слишком запуталось, и она исчезла из вашей жизни. Я вот что хочу сказать: то, что произошло с вашей женой, давно уже в прошлом, может быть, рано или поздно вы поймете это и заживете спокойно, а может, и нет. Но я, чтобы вы знали, не из пугливых. И запутать свою жизнь не позволю. А самое главное, я не исчезаю, я здесь. Так как насчет перебраться куда-нибудь поприличнее и выпить нормального вина?

Помешкав лишь долю секунды, Джастин кивнул, сам не поняв, почему задумался. Ведь не собирался возражать.

— Есть что-нибудь на примете? — полюбопытствовал он.

— Может, к вам?

— Да, но плохо то, что у меня не намного приличнее, чем здесь.

— А что хорошо?

— Хорошего ничего.

— Уговорили, пойдемте.

Вот на это ее «уговорили» он и попался окончательно, разом поняв и ее юмор, и неприступность, и слабость.

Первая ночь оказалась феерической. Он знал, что в постели Абигайль будет требовательной, и ее бьющая через край сексуальность его ничуть не удивила. Удивило другое — нежность, и то как Эбби свернулась калачиком возле него, когда все кончилось, опустошенная, как будто секс для нее не только наслаждение и разрядка, а попытка избавиться от злости, стряхнуть груз проблем, не имеющих никакого отношения к тому, что сейчас между ними было.

С тех пор они начали встречаться. Не регулярно. Раз или два в неделю. Иногда три. Ужинали у него, в маленьком викторианском домике на Дивижен-стрит в старой части Ист-Энд-Харбора. Посмотрели вместе несколько фильмов, в основном старую классику. Однажды съездили в Манхэттен, поужинали в «Барбуто», затерявшемся в дебрях Уэст-Виллидж, а ночь провели в «Гранд-отеле».

И вот теперь они сидят на его кровати, поглощая приготовленные Джастином стейки с пастой, и допивают мартини. Эбби смеется и покачивает головой, коря повара за неуклюжесть. Необидно, потому что любя.

Джастин вернулся из кухни с двумя блюдами в руках и, морщась от боли, принялся рассматривать правую ладонь. Заметив многозначительный взгляд Эбби, пробурчал:

— Всё эти дурацкие конфорки. Фиг поймешь, горит — не горит…

— В смысле, ты фиг поймешь? — уточнила она.

Джастин обиженно нахмурился.

— Ну хорошо, я. Вечно забываю выключить эту хрень и обжигаюсь — тут я мастер.

Эбби рассмеялась — забавно, когда такой большой сильный мужчина переживает из-за крошечной болячки, — взяла его за руку и поцеловала покрасневшую кожу на обожженном месте. А потом ее дразнящий язычок прогулялся взад-вперед по его запястью, чтобы он и думать забыл о каком-то там ожоге.

Пожалуй, в этот миг, рядом с этой женщиной Джастин Уэствуд чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Когда с едой было покончено, Эбби подхватила обе тарелки и со словами: «Скажи кому, что я со стола убираю, не поверят» выпорхнула из постели, накинув легкий летний хлопковый халат Джастина. «Сейчас вернусь», — бросила она и, спустившись по лестнице, поставила тарелки в раковину, а потом короткими перебежками добралась до машины, припаркованной почти в половине квартала от дома. Через мгновение она снова была в спальне и вручала ему красную картонную коробку, которую принесла с собой.

— Открой…

Джастин, вопросительно взглянув на нее, повиновался. В коробке оказался маленький идеально круглый тортик. С одной свечой.

— С днем рождения! — воскликнула она и, чиркнув спичкой, зажгла свечу. — Двенадцатое июня, правильно? А ты, небось, думал, я забуду?

— Мы разве спрашивали, когда у кого день рождения? Значит, и забывать тут нечего! Я…

— Знаю, ты уже сто лет не празднуешь. Вот я и решила, что самое время начать снова. Пока ты еще можешь говорить, что тебе «тридцать с небольшим».

— Да в тридцать девять жизнь только начинается!

— Ага. Задувать будешь?

— Сейчас.

Он поставил торт на прикроватный столик и поцеловал Эбби. Долгим нежным поцелуем, который гораздо лучше любых слов должен был объяснить, как дорог ему этот подарок.

— А теперь задую…

Но не успел он шагнуть к столику, как зазвонил телефон.

— Еще какая-нибудь подружка, которой тоже не терпится осыпать тебя подарками?

Не ответив, он подошел к аппарату, угнездившемуся все на том же прикроватном столике, и, взглянув на определитель, нахмурился.

— Это из участка.

— В такое время?

Он кивнул и переждал еще два звонка, а затем нехотя поднял трубку.

— Надеюсь, у вас что-то действительно срочное?

Как вскоре выяснилось, именно так оно и было.

2

Шикарный дом. По-другому не скажешь. Мечта, а не дом. Семь спален, построен по индивидуальному проекту, и еще гостевой домик на три спальни. Гигантский крытый бассейн в окружении японских садиков. Пресный пруд, где резвятся японские карпы. И самый, пожалуй, чудесный во всем саду уголок — открытая джакузи из красного дерева с пристроенной сауной.

В доме не нашлось бы ни одной вещи из разряда дешевых, все дышало роскошью, начиная с хрустальных дверных ручек и люстр, заканчивая подлинниками Уорхола на стенах и гардеробными при хозяйских спальнях, где хранились мужские костюмы по три тысячи долларов и еще более дорогие женские наряды и туфли. Девственно белые пушистые ковры, тончайшие шелковые шторы. Даже кухня являла собой образец достатка — ресторанная плита на восемь конфорок, блестящая нержавеющей сталью морозильная камера размером с нью-йоркскую однокомнатную квартирку и сияющая медная утварь по стенам, начищенная до того, что, кажется, светится собственным светом.

А самое главное — расположение. Блистательный Хэмптон. На границе между фешенебельным Бриджхэмптоном и более демократичным, но очаровательным Ист-Энд-Харбором. Лучшее место на земле. Лоск и ослепительное сияние Бриджхэмптона с его пляжами, приглашения к Кельвину Кляйну и Джорджу Соросу… И в то же время почти провинциальная простота Ист-Энда, где продавцы здороваются с тобой как с родным, на почте непременно поинтересуются здоровьем любимой собачки и прекрасно знают, что ты болеешь за «Янки», а не за «Метс».