В Париже дорого умирать - Лен Дейтон

Когда только Датт оставался единственным платежеспособным, он отодвигал стул и, глубокомысленно кивая, укладывал деревяшки и картонки в коробку. Если бы в игре можно было покупать стариков, то Датт шел бы под маркировкой «Большой, Белый, Лысый». Глаза его за затемненными стеклами очков были влажными, а губы мягкими и яркими, как у девушки, а может, лишь казались таковыми на фоне белой кожи лица. Макушка как сверкающий купол, а волосы вокруг плеши седые, мягкие и пушистые, как облака вокруг вершины горы. Он практически не улыбался, но был доброжелательный, хоть и несколько занудный, как это частенько бывает с одинокими людьми обоих полов.

Мадам Тастевен, проиграв, удалилась на кухню готовить ужин.

Я предложил сигарету Датту и моему квартирному хозяину. Тастевен сигарету взял, а Датт отказался театральным жестом.

— Бессмысленное занятие, — изрек он и снова сделал движение головой, будто благословлял толпу в Бенаресе. Говорил он, как человек из высшего общества, и не из-за используемой лексики или правильного спряжения, а потому что он как бы выпевал слова в стиле «Комеди Франсез», тоном выделяя определенное слово и резко опуская интонацию на всей остальной фразе, словно выбрасывая окурок «Голуаз». — Бессмысленное занятие, — повторил он.

— Это удовольствие, — ответил Тастевен, попыхивая сигаретой. — Смысл тут ни при чем.

Голос у него напоминал ржавую газонокосилку.

— Погоня за удовольствиями — дорога в никуда, — сказал Датт. Он снял очки без оправы и, моргая, взглянул на меня.

— Это вы говорите, исходя из собственного опыта? — поинтересовался я.

— Я много чего в своей жизни делал, — ответил Датт. — А кое-что и дважды. Мне довелось пожить в восьми странах на четырех континентах, побывать и нищим, и вором. Бывал счастлив и несчастлив, богат и беден, бывал хозяином и бывал слугой.

— И секрет счастья в том, чтобы воздерживаться от курения? — съехидничал Тастевен.

— Секрет счастья — воздерживаться от желания, — поправил Датт.

— Если вы так думаете, то почему чуть ли не каждый день приходите в мой ресторан? — спросил Тастевен.

В этот момент вернулась мадам Тастевен с подносом, на котором стояли кофейник, тарелки с холодным цыпленком и заячьим паштетом.

— А вот вам и повод не курить, — сообщил Датт. — Я ни за что не позволил бы табаку портить вкус еды, которую тут подают. — Мадам Тастевен зарделась от удовольствия. — Иногда я думаю, что моя жизнь слишком уж идеальна. Мне нравится моя работа и никогда не надоедает, и я ем вашу восхитительную пишу. Просто идеальная жизнь.

— Вы потакаете своим желаниям, — заметил Тастевен.

— Возможно. Ну и что? А вы разве нет? Вы бы могли заработать куда больше, если бы работали в одном из этих трехзвездочных ресторанов, но вы предпочитаете управлять вот этим маленьким ресторанчиком, можно сказать, только для своих.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Тастевен. — Я люблю готовить, и, по-моему, мои посетители ценят мою работу.

— И даже очень. Вы здравомыслящий человек. Это же сущая глупость — ежедневно ходить на работу, которая не нравится.

— Но, предположим, — вмешалась мадам Тастевен, — эта работа принесет много денег и позволит ему отойти от дел и заниматься чем угодно?

— Мадам, — ответил Датт. Его интонация стала торжественно-напевной, как у рассказчика во французских художественных фильмах. — Мадам Тастевен, — повторил он, — в Кашмире есть пещеры — пещеры Амарнатх — самое священное место в мире у поклонников индуистского бога Шивы. Паломники, отправляющиеся туда, — главным образом старики. Иногда больные. Многие умирают в пути на высоких перевалах, крошечные палатки смывает ливнями. Но их родственники не ропщут. Для них это не имеет значения. Даже собственно прибытие туда — а это непременно должно происходить в ночь полнолуния — не столь важно, сколько само паломничество. Многие из паломников знают, что никогда туда не дойдут. Дело в том, что именно паломничество свято, это как у экзистенциалистов: жизнь важнее смерти. Чем бы люди ни занимались, они слишком торопятся дойти до конца. Будь то половой акт, поедание великолепного блюда, игра в гольф — во всем есть искушение поспешить, побыстрее заглотить или побежать. А это глупо, поскольку по жизни следует идти неспешно и заниматься той работой, которая по душе, а не суматошно мчаться к смерти в погоне за амбициями.

Тастевен глубокомысленно кивнул, а я перестал жевать холодного цыпленка. Датт сунул салфетку за воротник и с удовольствием отведал заячьего паштета, пожевав губами и прокомментировав количество соли. Закончив, он обратился ко мне:

— По-моему, у вас есть телефон.

И, не дожидаясь ответа, встал и направился к дверям.

— Конечно, можете им воспользоваться, — сказал я и исхитрился взлететь наверх раньше его. Джо заморгал от неожиданно зажегшегося света.

Датт набрал номер и сказал:

— Алло, я в «Пти-Лежьонер», буду готов уехать минут через пять. — И повесил трубку. Затем подошел ко мне, стоящему возле Джо, и сказал: — Кажется, вы расспрашивали обо мне.

Я не ответил.

— Это бесполезное занятие.

— Почему?

— Потому что, что бы вы ни накопали, мне это никоим образом не повредит.

— Искусство Дзен в тайной деятельности?

Датт улыбнулся:

— Искусство Дзен в приобретении влиятельных друзей.

Я ничего не ответил. Раскрыл ставни, за которыми открывался Париж. Теплые улицы, полицейский, любовная пара, четыре кошки, штук пятьдесят помятых «deux-chevaux» и заставленный мусорными баками тротуар. Жизнь в Париже протекает на улице, а обитатели смотрят из окон, как люди покупают, продают, крадут, ездят, дерутся и ссорятся, едят, болтают, позируют, жульничают или просто глазеют по сторонам на парижских улицах. И ярость их тоже выплескивается на улице. Прошлой ночью у общественных бань был ограблен и зарезан месье Пикар, хозяин прачечной. Он умер, а его кровь забрызгала порванные плакаты избирательной кампании, клочьями свисающие с древних ставней, и эти пятна видны до сих пор.

Подъехал черный «даймлер» и остановился с легким скрипом.

— Благодарю за предоставленную возможность воспользоваться телефоном, — сказал Датт. И уже в дверях, обернувшись, добавил: — Мне бы хотелось на следующей неделе еще раз с вами поговорить. Вы должны рассказать мне, что именно вас так интересует.

— В любой момент, — согласился я. — Хоть завтра, если угодно.

Датт покачал головой:

— На следующей неделе будет в самый раз.

— Если вам так угодно.

— Да, — сказал Датт и ушел, даже не потрудившись попрощаться.

После ухода Датта Джо крутанулся на насесте, а я убедился, что документы по-прежнему лежат там, где спрятаны. Может, следовало попросту отдать их Датту пару минут назад, но мне очень хотелось пообщаться с ним снова на следующей неделе.

— Думается мне, Джо, мы единственные в этом городе, у кого нет влиятельных друзей, — изрек я. И накрыл клетку покрывалом, прежде чем он успел ответить.

Глава 5

Предместье Сен-Оноре, пятница, семь тридцать вечера. Крошечная художественная галерея была забита под завязку. Шампанское, бесплатное шампанское лилось на высокие замшевые сапоги и поношенные сандалии. Я убил добрых минут двадцать пять, добывая треугольные кусочки копченого лосося с круглых тостов, что не есть достойное занятие для взрослого мужчины. Бирд разговаривал с Жан-Полем, постукивая по одному из абстрактных панно. Я направился было к ним, но меня перехватила за руку молодая женщина с подведенными зелеными тенями глазами.

— Где художник? Тут кое-кто хочет приобрести «Существо, боящееся машин», а я не знаю, цена сто тысяч франков или пятьдесят…

Я обернулся к ней, но она уже схватила кого-то еще. К тому времени, как я добрался до Бирда с Жан-Полем, львиная доля моего шампанского оказалась пролитой.

— Тут есть просто жуткие люди, — сказал Жан-Поль.

— Нормально, пока они снова не начнут играть этот оглушающий рок-н-ролл, — ответил Бирд.

— А играли? — спросил я.

Бирд кивнул.

— Не выношу его. Прошу прощения и все такое, но не выношу.

Женщина с зеленым тенями плыла сквозь море плеч, затем приложила руки рупором ко рту и прокричала мне:

— Они сломали один из золотых стульев. Это важно?

Мне было неловко видеть ее такой взволнованной.

— Не беспокойтесь! — отозвался я. Она кивнула, облегченно улыбнувшись.

— Что происходит? — поинтересовался Жан-Поль. — Вы что, хозяин этой галереи?

— Дайте мне время, и, быть может, я устрою вам персональную выставку.

Жан-Поль улыбнулся, давая понять, что оценил шутку, но Бирд вдруг среагировал несколько неожиданно.

— Послушай, Жан-Поль, — сурово проговорил он, — сейчас для тебя персональная выставка будет фатальной. Ты никоим образом к ней не готов. Тебе нужно время, мой мальчик, нужно время. Сперва научись ходить, а потом уже бегать. — Бирд повернулся ко мне. — Сперва ведь учатся ходить, а потом бегать, не так ли?