Валдайские колокольцы - Марк Ефетов

Тут и возразить нельзя. Вот и пришла ко мне вчера Кира Матвеевна. Плакать не плакала, а чувствую я — вся она исстрадалась. Человек она золотой — спокойная, работящая, людей любит, и все вокруг ей тем же платят. Пришла, рассказала, как было дело. И ни о чем не просит.

Вечером, после работы, пошел я в детдом. Сели мы с Андреем Ивановичем пить чай. «А где, спрашиваю, Галя? Слышал я про нее». Он говорит: «Она сегодня в группе. С девочками. У меня сейчас годовой отчет, так мне не то что Галей — собой заняться времени нет, третий день не брился». Выпили мы с Уваровым по три чашки, поговорили о том о сем, и я понимать стал. Может, он и привык к Гале, но привычка — это еще не любовь. В общем, к Гале у него не то чувство, что у Киры Матвеевны. Совсем не то. Вот об этом я ему сегодня и высказал. Андрею Ивановичу расставаться с Галей не хочется. А Кире Матвеевне без девчушки этой жизни теперь нет. Когда уходил я из детского дома, пошел к девочкам, познакомился с Галей и спросил: «Ты Киру Матвеевну помнишь?» А та руку мою схватила, прижалась к ней, молчит. Я только чувствую, какая у нее щека жаркая. «Что, Галочка?» — «Скажите тете Кире, что я ее так помню, так помню, что каждый день в окно гляжу — не идет ли. А она все не идет». Вот дело-то какое…

Мы подошли к дому Федотова.

8

Дом Федотова в Валдае в три окна. Холодные сени, прихожая, она же кухня с большой русской печкой. А по другую сторону этой печи, стоящей как бы в центре всего дома, — две комнаты. Нам со Славкой постелили во второй комнате, а Яков Павлович с Юркой расположились в первой, проходной. Я, правда, пробовал спорить, говорил, что мы не хотим их стеснять и останемся в первой комнате, где есть широкий диван и диванчик, но с Яковом Павловичем, когда он что-либо решил, спорить бесполезно. Это я знал еще по давнишнему нашему знакомству. И мы улеглись во второй комнате.

Проснулись мы со Славиком в одно время. В доме тишина — только Юрик чай прихлебывает и слышно, мурлычет не то кот, не то самовар. Вышли — видим: стол накрыт, из самовара бьет пар и самовар этот по-кошачьи «мурры» распевает. А Юрик за столом один.

— Доброе утро, — говорит Юрик. — Как спали?

— Спасибо, хорошо. А ты что ж один? — спрашиваю.

— Бабушка еще с вечера в колхоз за картошкой поехала. К обеду вернется. А папа с утра дрова наколол, печку истопил и до работы в детский дом пошел. А я вот завтракаю. Садитесь. Славка, ты как пьешь — с молоком или так просто?…

Мы завтракали втроем. Окна мороз разукрасил пальмами и папоротниками, а солнце вставило в эти причудливые очертания драгоценные камни.

Было тепло и уютно…

Юрик убирал со стола и то и дело уходил в сени.

Зазвонил телефон, и Юрик ответил:

— Папа ушел на работу. Скоро там будет.

Потом Юра опять пошел в сени, и мы слышали, как он мыл посуду.

Слава спросил меня:

— А Яков Павлович — он кто, начальник?

— Нет, — сказал я.

Славка посмотрел на занавеску, за которой скрылся в сенях Юрик, и вздохнул.

— Я тоже так думал, что не начальник.

— Почему ты так думал?

— Начальник сам дрова для печки не колет.

— Ну, это смотря какой. Колоть дрова — это та же утренняя зарядка.

— Нет, — сказал Славка, — не зарядка. А почему Якову Павловичу те грабли принесли, помните? Он что, делает грабли?

— Нет, Славка, он грабли не делает.

Славка отодвинул чашку:

— Вот вы сказали, что он не учитель. А ему из школы звонили про елку. И он в детский дом пошел. Почему он обо всех заботится?

— Его все касается, Славик.

Вошел с тряпкой Юра. Он вытер клеенку, покрыл стол скатертью, поставил пепельницу и сказал:

— Пошли.

Они пошли, и я слышал, как в сенях Славка спрашивал Юру:

— Твой папа кто?

— Как — кто? Человек!

— Ну, человек. А еще кто?

— Коммунист, — сказал Юрик.

Потом я услышал, как хлопнула дверь во двор.

9

В этот день я был в райкоме партии у Якова Павловича. Мне хотелось поподробнее узнать о завтрашней охоте на медведя, но так и не довелось поговорить с Федотовым. У него все время были люди. Я сидел и думал: «Уйдут люди, останемся мы с Федотовым один на один, и я спрошу его, не опасно ли мне, никогда не бывавшему на охоте, да вдруг сразу на медведя».

Думать-то я так думал, а спросить не смог.

Сначала у Якова Павловича был человек в кожаном пальто и в белых, на коже, бурках. Он был высокий, широкоплечий, говорил четко, по-военному, вошел стремительно и руку Федотову подал рывком:

— Здорово, Яков!

— Здравствуй, Коврига!

Оказалось, что у человека этого такая фамилия.

Но дело не в этом. Коврига докладывал секретарю райкома партии о делах в колхозе: помещения для скота отремонтированы, дорога проложена…

— Видел, — вставил Федотов.

— И еще увидишь. — Коврига вынул из портфеля тетрадь и, раскрыв ее, положил Федотову прямо на стол. — Во какой трудодень у нас будет. Побогатели. А? Хорошо?

— Нет, — сказал Яков Павлович, — плохо.

Коврига вскочил:

— Чего так?

Поднялся и Федотов. Он говорил негромко, но как-то очень веско, и чувствовалось, что волнуется.

— Ты коммунист? — спросил Яков Павлович.

— Ну, коммунист.

— Не так говоришь, Коврига. — Федотов повернулся к несгораемому шкафу из толстенного железа и достал листок бумаги. — Читай! Читай вслух!

Коврига пожал плечами и стал читать:

В первичную организацию КПСС колхоза имени Октябрьской революции. От тракториста Ивушкина Пантелеймона Кондратъевича.

С самого своего детства я уважаю великую партию большевиков и мечтаю добиться большой чести и большой ответственности — стать членом Ленинской партии, чтобы все силы отдать на борьбу за счастье трудового народа. Прошу послать меня в самую трудную бригаду и прошу принять меня в партию Ленина.

К сему Ивушкин

— Ты Ивушкина знаешь? — спросил Федотов.

— Как не знать! Лучший тракторист по нашей местности.

— Лучший, а просится в худшую бригаду. Понял? Человек в коммунисты идет. Не о себе заботится, а, как он там говорит, «о счастье трудового народа». Как же ты, Коврига, можешь радоваться, что у тебя в артели хорошо, а у соседа плохо? У них до сих пор аванса не давали. Лен градом побило. Слыхал?

— Слыхал.

— Председатель в больнице лежит.

— Я ему меда послал, — вставил Коврига.

— Ты погоди. Мед сладок и согревает до пота. А человеческое тепло лучше. «Послал»! А сам сходить не мог? А попросили у тебя плотницкую бригаду на неделю. Дал? Молчишь. «Моя хата с краю». Забудь ты эту плохую пословицу. Вот ты сказал тут, что ты «ну, коммунист». Эх, Коврига, Коврига. А кто такой коммунист?

Коврига молчал. Он достал из кармана пачку «Беломорканала», щелкнул по ней пальцем, поймал на лету выскочившую папиросу, забросил ее в рот, чиркнул спичкой раз-другой, сломал спичку и наконец закурил.

— Коммунист, — сказал Федотов, — человек, который не может радоваться, что у него хорошо, а у соседа плохо. Это при наших дедах говорили: «У соседа сдохла корова. Какое мне дело? А все-таки приятно». Так было, когда на рынке частные лавчонки стояли: я не торгую — не беда, лишь бы сосед не торговал, чтобы завистью не мучиться. А коммуна — один дом. Какая уж тут зависть! У тебя тепло, а у соседа холодно — нечего радоваться. Коммунист за все в ответе. Пока сосед твой в больнице, поможешь им. А я к твоим соседям на той неделе поеду после работы. Вечером дела и обсудим. Понял?

— Понял, Яков Павлович.

Коврига взял со стола свою тетрадку и загасил в пепельнице папиросу:

— Могу быть свободным?

— Нет, погоди. Медведя в ваших краях не видели?

— Медведя не видели. А волки, говорят, у соседа собак перетаскали.

— Опять сосед! У него волки собак перетаскали. А у тебя весь колхоз — охотники. Ждешь, пока волки к тебе придут? Думаешь, постесняются передового колхоза? Нет, Коврига, они не разбирают. Облаву надо.

— Сделаем, Яков Павлович. Все некогда было. Коровник этот. Ремонт. Как отеплили, так удои и поднялись. Теперь со временем посвободнее.

— Это я знаю, — сказал Федотов. — У вас лучшие доярки Архипкина и Емельянцева? Так?

— Точно.

— Ну, а комсомолки эти, что рассказывали мне позавчера, когда я у вас был, — они же тянутся за Архипкиной, — догоняют?

— Догоняют.

Федотов подошел к окну. Я сидел тут же и видел в окно, как на высоких валдайских саночках катили почти все, кто был на улице. Райком на горе, да и весь город холмистый. Вот тут и скользит этот впервые мной виденный транспорт: высокое деревянное креслице на длинных железных полозьях. Едут в этих креслицах ребята — с горки на горку. А вот женщина везет мешок. Должно, картошка. Одной ногой она на длинном полозе, а другой — отталкивается. Взобралась на пригорок, стала ногами на два полоза, за спинку креслица держится и съезжает. А куль на креслице лежит…