Борьба Виллу - Эдуард Борнхёэ

Когда люди счастливы, они не любят говорить о великих делах и разных премудростях. Поэтому и беседа наших друзей была такой пустой, их радость могла серьезному человеку показаться такой ребяческой, что о них подробно и рассказывать не стоит. Болтовня и смех звучали до тех пор, пока хозяйка опять не появилась в комнате. Глаза Крыыт оживленно блестели без всякой видимой к тому причины, язык слегка заплетался. Сперва настроение у нее было довольно хорошее, но сразу же испортилось, как только она глянула на кузнеца и Май: они сидели так близко друг к другу, что и самый худощавый немец-портной между ними не поместился бы.

— Бу-будет вам ржать! — закричала хозяйка. — Стыдно тебе, Мария! Ступай сейчас же, посмотри, как работает ткачиха!

Май послушно встала и вышла в другую комнату.

Почему вы все время болтаете по эстонски? — продолжала браниться хозяйка. — Хоть бы та польза была от этого Виллу, чтобы он учил моих детей немецкому языку! Вы же все понимаете по-немецки, почему же никогда на этом языке не говорите?

Мы ведь не немцы, — проворчал Прийду.

Не немцы! — передразнила Крыыт. — Ишь какой умник выискался! Ты-то много знаешь, кто ты таков! Если бы ты говорил по-немецки, все сразу видели бы, что ты не крепостной.

В Германии все крепостные — немцы, — заметил кузнец. Жаль, что он так сказал: теперь у Крыыт была причина напасть прямо на него.

Видали вы великого знатока Германии! Гордишься, видно, что бродяжничал по белому свету? Что ты, собственно, возомнил о себе? А? Ты жалкий раб, рабом и останешься. Из милости дали ему поблажку — так он теперь важная персона! Вот тебе! Ты и глаз не смеешь на нас поднять — мы люди свободные!

Послушай, мать, без тебя мы тут очень приятно проводили время, — сказал Прийду, зевая.

Молчать! — крикнула мать. — Ты всегда за него заступаешься, а о том не думаешь, что он твой злой дух. Если бы не он, ты бы давно подружился со всеми благородными молодыми господами, а Мария стала бы невестой знатного антверка. Что он тут высматривает? Что тебе от нас нужно, кузнец? Неужели ты действительно такой болван, что надеешься заполучить себеМарию?

Я действительно такой болван, — смиренно ответил кузнец.

Ну, так и оставайся болваном! — взвизгнула Крыыт. — Ты, бродяга, осмеливаешься издеваться над немцем-портным? Да знаешь ли ты, что это значит: немец-портной? Стоит ему только на тебя пожаловаться—и тебя заставят таскать раскаленное железо, а потом вздернут на виселицу. Ты должен на коленях просить у него прощения, что разгневал его.

Если бы он этого потребовал, я, может, и попросил бы, — улыбнулся кузнец.

Но он задал тягу, — добавил Прийду.

Крыыт была так обозлена, что на несколько минут онемел даже ее острый язык. Но так как женщина, рассвирепев, обязательно должна что-нибудь делать, то Крыыт схватила стоявшую в углу метлу, шагнула к кузнецу, пытаясь одним взглядом испепелить его заживо, и как только язык у нее снова задвигался, завопила истошным голосом:

Проваливай отсюда, и чтоб ноги твоей здесь больше не было!

Лучше не задирай мужчину, — сердито сказал кузнец и так резко оттолкнул метлу, угрожавшую его носу, что и метла и разъяренная хозяйка описали в воздухе круг. Затем кузнец надел шляпу и вышел, не сказав ни слова. Прийду хотел бежать за ним, но мать не пустила. Вскоре со двора донесся скрип ворот, а из горницы тихое всхлипывание…

Наступали сумерки. Кузнец Виллу шагал по знакомой тропинке к своему дому. Его ноги уже не были подобны крыльям, а двигались тяжело и лениво. Он хотя и смотрел перед собой в землю, но уже не искал крошечных следов и не улыбался, когда один из них вдруг попадался ему на глаза.

Прошагав так минут десять, он услыхал за спиной звук быстрых, легких шагов, обернулся и увидел, что его догоняет Май.

— Виллу! — воскликнула девушка слабым голосом и замедлила шаг.

Кузнец не двигался с места.

Май приблизилась медленно, боязливо. Когда она остановилась перед Виллу, тот, несмотря на сумерки, увидел, что у девушки глаза красные и заплаканные.

— Что тебе взбрело в голову — на ночь глядя бежать в темный лес? — сурово спросил Виллу.

— Я хотела узнать, не рассердился ли ты, — ответила Май, робко улыбаясь и ища, как обычно делают женщины, подлинного ответа в глазах мужчины.

— Рассердился, да, — буркнул Виллу. — Я не собака, чтобы меня гнать из дому палкой.

— Не сердись, Виллу, — умоляюще сказала Май. — Мать вовсе не такая злая, какой кажется. Зато когда ты в другой раз придешь, она будет тем приветливее.

— Больше я не приду.

— Не придешь?

— Ноги моей у вас не будет.

Значит, ты действительно рассердился?

— Да.

— И на меня тоже?

— Нет, на тебя — нет, но… не знаю, как сказать… ты мне сейчас не так мила, как обычно. Видишь ли, ты лицом настолько похожа на мать, что это вызывает у меня разные думы. Когда я сегодня увидел ее злое лицо и услышал ее недостойную брань, у меня явилась странная мысль — будто это ты, будто ты тоже можешь сделаться такой. Бес вас, женщин, знает! Я даже испугался так, что сердце заболело. И сейчас еще болит, а голова полна грустных мыслей. Я до сих пор не делал никакой разницы между немцами и эстонцами, а ваша мать каждый день твердит вам, что, мол, только немцы — люди, а мы просто скот; может, это в конце концов повлияет и на тебя, и на Прийду, и вы тоже начнете меня презирать.

— Ты меня уже не любишь? — спросила Май голосом умирающей.

— Я и сам не могу сказать, — ответил кузнец в раздумье.

— Ну, тогда прощай.

— Прощай.

Никто из них не хотел первым двинуться с места.

Несколько минут царила глубокая тишина. Оба стояли, словно оцепенев, и глядели куда-то в темноту леса. Тишина стала страшной, мучительной…

— Спокойной ночи, Виллу!

— Спокойной ночи, Май!

Снег чуть скрипнул, как будто кто-то сделал легкий шаг. Дрожь прошла по телу кузнеца. Через миг он прижал к своей груди теплое трепетное тело и мягкие руки, точно гибкая и гладкая змея, обвились вокруг его шеи…

На небе уже погас последний отблеск зари и густая тьма покрывала лес, когда кузнец Виллу и его Май, держась за руки, возвращались к усадьбе Ристи. Расстались они на опушке леса.

— Чтобы ты не возненавидел меня, глядя на лицо моей матери, лучше ты к нам подольше не приходи, — сказала Май, в десятый раз прощаясь с Виллу.

— А как же я с тобой буду видеться? — глухо спросил кузнец.

— Придется мне приходить к тебе, — со счастливой улыбкой ответила Май.

На мгновенье они прильнули друг к другу так тесно, что в темноте их можно было принять за одного человека. Потом черный силуэт снова разделился на два; высокая темная фигура исчезла в лесу, а маленькая тень осталась на месте, прислушиваясь к звуку шагов, затихающему вдали.

4

Прийду, как обычно, бродил по лесам и деревням. Однажды он случайно оказался в большой деревне Йыэмяэ, где крестьяне как раз собрались на важную сходку.

Несчастные жители Вильяндимаа в этом году уподобились баранам, с которых хотят содрать несколько шкур сразу. Первая шкура досталась небесам, которые градом и дождем уничтожили всходы на полях; вторую шкуру забрали владельцы поместий, третью — Римская церковь, четвертую — грабители-литовцы. Под конец явился вильяндиский комтур и потребовал пятую шкуру — десятину с урожая, которую крестьяне должны были отвезти в замок к Фомину дню. Каким-то необъяснимым образом в некоторых деревнях все же нашлась пятая шкура, и ее свезли в Вильянди. Йыэмяэ принадлежала к числу тех деревень, которым везти было нечего. Может быть, у иного крестьянина и оставалась на дне закрома горсточка зерна, которой он пожертвовал бы ради сохранения своей жизни и здоровья, но тут как раз в деревню явился Прийду; он произнес перед крестьянами громовую речь и доказал им, что пять шкур не дерут даже с барана. Поэтому крестьяне ничего господам не повезли и послали ходоков к комтуру просить прощения. Прошло несколько дней, а посланцы не возвращались. Крестьяне были в большой тревоге за них, да и за самих себя, и стали совещаться, что теперь делать. Прийду все это не касалось, но он горячо обсуждал дело вместе со всеми.

Люди, — кричал Прийду во все горло. — Зайцы вы, что ли? Почему сердца ваши полны страха? Подите, призовите сюда самого комтура, пусть убедится, что вы не лгали, говоря о своей нищете. Наказать он вас не может, есть ведь еще справедливость на свете! Никто не должен терпеть над собой насилие; кто терпит насилие, тот приносит больший вред, чем совершающий насилие. Для чего бог дал человеку руки и вырастил на деревьях крепкие дубинки? Нападут на вас — отбивайтесь! У вас в одной деревне больше мужчин, чем

в Вильяндиском замке войска…

А что с нами потом будет? — перебил его какой-то старик.