Розовый дельфин (сборник) - Роман Коробенков

В один совершенно безмолвный день, когда вокруг нас за целые сутки не пошевелился даже камень, случайно попавший под флегматичную поступь, я и Алиса, к удовольствию собственных глаз и разума, обнаружили рыжеватый кусок стены, непомерным треугольником торчащий из бездыханного камня. Почти одновременно в наши головы пришла метафора о зубе мира, который мы только что обнаружили и на котором недолго могли отдохнуть. Несомненно, это каменное величие было осколком того, что когда-то называлось Великой Китайской.

Не без труда мы забрались на этот обломок великолепия, почти слыша шепот голосов великих людей, которые строили его своими руками.

Я был одет в штаны, сшитые из множества прочих джинсов и брюк, разложившихся на нашем длинном пути, при тяжелой паре военных ботинок, стоптанных, но, как оказалось, вечных. К жилистому телу моему длительное время прилипала некогда белая майка, также спаянная теперь из множества разных материй, некогда живших своими отдельными жизнями. На Алисе трепыхалась короткая зеленая юбка, которая когда-то слыла длинным платьем, но постепенно стала короткой настолько, что если бы кому было заметить, я заволновался бы. Тело ее вмещалось в бутылочного цвета сетчатую материю крупного звена, стянутую руками хозяйки в несколько слоев на вкусной стройности в тугую накидку, сквозь которую местами проступала нежная белизна кожи. От высокого колена вниз к стопам Алисы бежала серебристая ткань, накрест перехватываемая жесткой проволокой, также наложенной на худые икры в несколько слоев.

Это наша последняя одежда, и не лишним будет заметить, что некоторое количество ее составляющих тканей было промышленного назначения.

– Как высоко… – восхитилась Алиса, когда мы забрались наверх и даже будто оформилось подобие ветра.

Сложнее всего оказалось затащить наверх детскую прогулочную коляску на четырех больших колесах в тонкую частую спицу, очень древнюю версию которой мы обнаружили в одном разрушенном, но еще не проутюженном городе. В ней мы хранили большую часть предметов старого мира, от которых не могли отказаться, несмотря на бесполезность отдельных экземпляров. Ее серые от времени бока топорщились, удерживая в себе разнообразное неодушевленное множество.

– Мы сможем поспать… – Мои восхищения проявлялись попроще, когда я наконец заволок коляску наверх. – Много и долго поспать, потому что сюда не заберется никто, кроме человека.

– Можем остаться тут, – воскликнула моя женщина, распахнув глаза на большую часть овального лица. – Я давно не вижу смысла в этих странствиях… и эти собаки…

– Мы устанем, – добродушно возразил я, поглаживая ее пальцы в своей ладони, – просто сидеть на месте…

– Мне хочется какой-нибудь дом, – печально поведала Алиса с легким упрямством в глазах. – Любой дом.

Мы попытались уснуть, расстелив матрас шахматной расцветки, извлеченный из сетки коляски, укрепленной между колесами, там же имелись старые как мир клетчатые пледы и куски материй для столь драгоценных заплаток. Несмотря на долгое отсутствие сна внутри наших голов и кажущееся утомление, морок пришел к нам не сразу. Прежде мы долго и шумно моргали в далекие звезды, иногда прослеживая их острое отражение в дружелюбных стеклах ионизаторов и любопытных очах друг друга.

Когда меняешь место жительства, перемещаешь вместе с собой целую реальность, планету собственных вещей, атмосферу, которую создавал и которой жил. Свой фон, свои краски, галактику мелочей и нюансов, которыми страшным образом пронизано нервное облако любого существования. Прошлый мир всегда оставался динамичен недолго, он быстро привыкал к новым точкам на оси координат и опять костенел, а наше нынешнее мироздание мы были вынуждены тянуть во вместительной коляске из-под уже большого малыша. А в двух тощих рюкзаках были уложены кое-какие подробности наших предметных вселенных. Общий мир и мир каждого в отдельности.

Перемещая вселенную-себя, мы растворялись в ее бесконечной громаде и всей этой исключительной массивностью двигались из ниоткуда в никуда. Собранные предметы, казалось, давали ощущение жизни, присутствия на положенном им месте, одновременно служа и развлечением, и удобством, и чем угодно.

Грустно размышляя на подобные темы, двигаясь взглядом от звезды к звезде, неожиданно я переместился в совершенно другое место. То проявилась равнина, исполненная не растрескавшегося бетона, а самой настоящей рыжей бугристой, прекрасной внутренней красотой земли. Впереди на горизонте возвышались дымные силуэты гор, незнакомое сизое солнце низко висело будто не на своем месте.

Зуб исчез, пропали звезды и Алисы рядом не оказалось, а у меня дрогнуло в области сердца, несмотря на давно переставший прощупываться там перестук. Коляска обнаружилась за спиной, я повернулся к ней, обрадованный знакомым предметом. Я протянул было руку, но коляска с лошадиной прытью отскочила в сторону, подняв волнистый шлейф золотистой пыли. Еще один шаг за ней, и проклятая опять отпрыгнула, успешно справляясь колесами с рыхловатой почвой.

Я осознал, что странный шум, незаметно сменивший прозрачную тишину, зловеще реален и исходит из-за моего левого плеча. Полнясь нехорошими предчувствиями, которые принялись размножаться в моем разуме с неистовой скоростью, я поспешно крутанулся вокруг своей оси. Темная низкая волна, вздымая пылевое облако, сумрачно близилась в мою сторону, издавая лязгающий шум и хаос. Я невольно попятился, с ужасом разобрав в дьявольском клубке множество тощих собачьих туш, несущихся в зверином вожделении друг по другу и нацеленных демоническим множеством глаз на мой бледный силуэт. Количество их виделось невыносимое, я осмыслил абсолютную бесполезность своего древнего оружия и, отшвырнув прут, бросился за коляской, пустившись с невозможной прытью. Внутри коляски, среди прочего барахла, как то: ярко-желтого зонта с именем некоего отеля; Алисиных инструментов, красок и лаков, с помощью которых она упражнялась на собственных ногтях; моего теннисного мяча; зеркала; нескольких сменных тряпиц для тела; нескольких острых бритв; старинного шприца; клубка отличной веревки; нескольких книг; ручки и блокнота, исписанного донельзя, – призывно подпрыгивал под шахматной доской и перчатками замечательный пистолет. Заряженный двумя пулями, но достаточно современный, чтобы избавить от необходимости метиться, и догонявший любого врага, набравшего самую большую скорость не важно в какую сторону. Подле него еще имелись колода карт и большая бутылка виски выдержкой примерно лет триста.

Жуткий ор нарастал. Казалось, холодные руки забрались на мои раскаленные плечи и маниакально массировали их, убеждая отдаться неминуемому. Ноги то наливались адреналиновой силой, то, напротив, отчаянно слабели, словно готовясь подкоситься. Проклятая коляска двигалась быстрее меня, она предательски уменьшалась в размерах, взращивая за своей скрипучей сущностью протяжную пылевую стену, непривычную ласку которой я принимал на грудь и в мелодичное стекло ионизатора.

«Алиса… Где же ты?..» – мелькнула в голове пронзительная мысль под хруст песка на стекле.

Ионизатор запотел толстым слоем, жирные капли деловито стекали снаружи и внутри. Вместе с пылью они принялись лишать меня столь необходимого мне сейчас зрения.

Имя моей женщины зажгло изнутри энергию, посредством которой я смог бежать адским темпом еще некоторое время, финалом чего стало липкое пришествие темноты, когда солнце равнодушно утекло за фантомный горизонт. Коляска тоже пропала из виду. Казалось, я остался один на один с приближающейся к моим пяткам собачьей сворой, и лишь едкое пылевое тело, штопором вьющееся по земле, так или иначе определяло направление моего бега. Силы почти оставили меня, в злобном автоматизме я продолжал уносить ноги, в голове уже проиграв поединок. Словно мантры, нашептывал я имя ее внутри себя, дабы не упасть или не споткнуться.

Тьма густела, будто насмехаясь надо мной.

Вскоре предметы вокруг перестали быть явными. Пыль я уже больше чувствовал стеклом, нежели видел. Неожиданно и доверительно задрожал вдали оранжевый огонек, мистический на фоне всеядной смолы. Как к последней надежде, я припустил к нему, собирая в ладони и ловя между пальцев ошметки собственных сил, толкая себя в спину отрывистыми ругательствами, начав тонко и глубоко завывать от возведенной в степень усталости.

Огонь приближался, из всего, что окружало меня в изнурительной мизансцене, он оказался самым честным, маня и даваясь, будто отвечая на приложенные мною усилия к его достижению. В предельной близости от его языческого танца, подрагивая на собственной сволочной сути множеством крупных теней, рожденных от голодной и пространной ярости, к моему несметному удивлению и восторгу, обнаружилась совершенно неживая коляска. Она печально бросилась мне под ноги, и в тот же миг была сметена измученным телом, что, покатившись по земле, героически сумело выдернуть из тканых узостей беглянки холодный для горячих рук пистолет. Мгновение – и я стоял уже лицом к псам. Пистолет нервно раскачивался по заданной амплитуде, поздновато проявившись, как бесполезный икс в многочленном уравнении, а ноги самовольно пятились. Псы тоже сбавили темп и, смазывая друг друга рядами, волной окатили дрожащий полукруг, отбрасываемый высоким в стройности огнем. Количество их было так велико, что собачья волна почти в минуту омыла окружность жаркого света, сотканного из деревянной смерти исполинских стволов, жадно обгладываемых самым яростным в своей величине костром, который я когда-либо видел. Он протяжно шумел, скоро извиваясь в тысячах оранжевых рук, и трещал так, что душа содрогалась, а жар от его титанической фигуры был настолько невыносим, что я припал к земле, наблюдая, как собаки мечутся по кругу, страшась приблизиться к жарящей третьей силе слишком близко.