"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли

— Потому что лучшей жены для сына моего мне не найти, хоть весь свет обыщи, — добавила боярыня, пожимая мягкую, маленькую руку Лизы.

— Что-то хорошо кормите сегодня, — хмыкнул Матвей, увидев, как стрелец ставит на пол дымящийся горшок со щами.

— У протоиерея нашего именины, святителя Германа Константинопольского, — сухо ответил караульный, — так он велел, ради милостыни, со своей поварни вам харчей пожаловать.

— Ну, храни его Господь, — перекрестился Вельяминов.

Когда дверь закрылась, он обернулся к адмиралу: «Что там решетка?».

— Решетка там, — ответил Виллем, рассматривая свои исцарапанные руки, — к вечеру будет на полу лежать. Хорошо еще, что я высокий, тянуться не надо.

— А ты не застрянешь? — озабоченно поинтересовался Матвей, разглядывая небольшое, забранное толстыми прутьями окошко.

— Вот, сразу видно, что ты никогда не плавал, — Виллем принялся за щи. «Когда по мачтам карабкаешься, не только сила нужна, но и гибкость. Пролезу, все в порядке будет. Там, правда, — он показал на стену, — навоза лужа, прямо под окном нашим.

— Ну, тебе не впервой, — заметил Матвей, и мужчины рассмеялись — тихо.

— А у меня именины осенью только, — грустно сказал Матвей, добравшись до дна горшка, — на Матфея Евангелиста. А у тебя когда?

— Да через три дня уже, — усмехнулся Виллем, устраиваясь на соломе. «Мы же святых не признаем, сам знаешь. А так — на Гийома Желонского».

— А, это который сподвижник Шарлеманя, — вспомнил Матвей. «Про него еще эта песня написана, как ее там…

— «Алисканс», — помог Виллем.

— Именно, — обрадовался Матвей. «Мне ее покойный король Генрих читал, когда мы с ним еще в Кракове жили. Как это там, когда Гийом находит раненого Вивьена: "Plorant li baise tot sanglant la maisele, sa tenre bouce k'est douce con canele".

— Плача, целует его в окровавленную щеку, в нежный рот, сладкий, как корица, — Матвей вдруг улыбнулся и закрыл глаза, как будто что-то вспоминая.

Виллем помедлил и вдруг спросил: «Слушай, а у тебя всегда так было?».

Матвей вздохнул: «Всегда. Я уж и не знаю — должно быть, Господь меня так любит сильно, что решил мне все дать попробовать».

— Да, — протянул Виллем и оживился: «А ведь у Марты тоже именины скоро, я, помню, она мне говорила».

— Да, на Марфу Вифанскую, сестру Лазаря, в начале лета, — улыбнулся Матвей. «Сначала у нее, а потом у батюшки нашего покойного, на Федора Стратилата.

Матвей обвел глазами сырую, грязную камеру и проговорил: «Как все сделаем, сначала в Париж поеду, понятно с кем, потом — в Венецию, а уж потом — на одном месте осядем, дома».

— Я дома четырнадцать лет не был, — мрачно отозвался Виллем, — там замок, наверное, уже в груду камней превратился. Ладно, детей у меня нет, и не будет, никому он не понадобится, — адмирал замолчал и в наступившей тишине Матвей услышал голоса заступивших на караул стрельцов.

— А ну не трогай сие, — сказал кто-то сочно, — этот пряник я из рук государыни самой получил.

— Красивая баба-то, жалко ее, прозябает тут во вдовстве, молодая ж еще, — зевнул второй.

«Ей бы деток рожать, а не в черном платке ходить».

— Да поверь мне, она тут времени не теряет, — расхохотался мужской голос. «Дьяка этого знаете, Битяговского, толстого такого?»

— Ну да, пот с него все время льется, — подтвердил еще один стрелец.

— Так она с ним живет, — рассмеялся мужчина. «Как тем летом у меня конь ускакал, я ж его по всей округе искал, ну и наткнулся на них — в лесу. Много интересного увидел, в коем месте у государыни пятнышко родимое — тоже рассказать могу».

— Матиас, ты что? — поднял голову Виллем, увидев, как побледнел Вельяминов — смертно.

— Ничего, — откашлявшись, заставил себя произнести Матвей. «Задумался».

— Могла бы и кого-нибудь лучше найти, — презрительно сплюнул на пол один из стрельцов.

«Или дьяк этот многим славен?».

— Да уж не знаю, — отозвался второй, — там такое брюхо, что будешь искать — не найдешь. А она ничего, худая только. Ну, что делать — вона, мы с вами — хоша и мужики приглядней этого дьяка, а все одно — он боярин».

— Ну, не боярским достоинством сие делают, а кое-чем другим, — сказал кто-то лениво, и стрельцы рассмеялись.

Матвей почувствовал, как сжимает пальцами рукоятку кинжала — крепко, до боли, и посмотрев на посиневшие ногти, тихо проговорил: «Вот оно, значит, как».

— Вот, — Митенька провел палочкой черту по запыленному двору, и, выпрямившись, потребовал: «Гвоздь свой покажи».

Петя с готовностью протянул большой плотницкий гвоздь. Митя задумчиво взвесил его на ладони и сказал: «Вроде такой же, как мой. На, — он протянул гвоздь, — смотри, чтобы все честно было».

— Вы только осторожней, — крикнула Василиса Волохова, что сидела на лавочке у стены кремля, с вышиванием в руках.

— Дай ей волю, она меня в колыбель уложит, и до помазания на царство оттуда не выпустит, — раздраженно пробормотал Митенька.

— Такой же, — сказал Петя, возвращая царевичу его гвоздь. «Давай, посчитаемся».

Шишел-вышел, вон пошел, На боярский двор зашел, Там бояре шапки шьют, На окошко их кладут.

Раз, два, три, — Полетели комары! — Митенька уткнул палец в приятеля, и улыбнулся: «Я первый!»

Гвоздь полетел в засохшую грязь, и Петя, кинув свой, озабоченно сказал: «Погоди, вроде твой острее».

Митенька выдернул оба и ответил: «И верно. Пойди, поменяй, я тебя тут подожду».

Прежде чем забежать в прохладную полутьму палат, мальчик обернулся — Митенька сидел посреди залитого солнцем, пустого двора, почесывая серого котенка.

Волохова вышивала, склонившись над пяльцами. «Тихо-то как, — вдруг поежился Петя. «Ну да, все на обеде именинном, у протоиерея, если б Василиса за нами присмотреть не вызвалась, мы бы тоже бы сейчас там со скуки помирали. Ну, ничего, пряников мы утащили, на реке съедим, как поиграем».

Мальчик еще раз бросил взгляд на двор и побежал вверх, по деревянной, укрытой персидским ковром, лестнице.

— Вы вот что, государыня, — распорядилась Марфа, когда они уже выходили из протоиерейских палат, — вы идите, посмотрите, мальчишки там, на двор играть убежали, так на реку их не пускайте, им сегодня еще заниматься надо.

Марья Федоровна улыбнулась и быстрым шагом пошла вперед. Битяговский, утирая с лица пот, засеменил к своим палатам.

«Господи, — про себя вздохнула Марфа, — вот так и получается. Ну конечно, девка-то молодая была, двадцати двух лет, он ей в уши напел, что, мол, ежели ноги для него не раздвинет, то Митеньку и не защитит никто. И ведь не сказала мне, дурочка, пришла, как уж на третьем месяце была. А потом и понеслось. А теперь уже что — привыкла она, какой-никакой, а все же мужик».

— А нам на реку можно? — подергала ее за рукав Параша.

— Тако же нельзя, — сухо ответила Марфа. «Я вам упражнения написала, сейчас засядете».

Марья оглянулась вокруг и, усмехнувшись, проговорила: «La grammaire française est horrible!»

Девчонки рассмеялись, и Марфа тоже не выдержала — улыбнулась.

— Вроде кричит кто, матушка, — нахмурилась Лиза. Вельяминова прислушалась, и, мгновенно побледнев, тихо сказала: «Марш в горницы, засов на дверь наложите, и никому, кроме меня не открывайте. Марья, кинжал твой где?».

— Матушка, — покраснела девочка.

— Дай сюда, — потребовала Марфа. «Быстро!».

Марья наклонилась и быстрым, кошачьим движением достала из-под сарафана клинок.

— Петеньку найдите и сидите все вместе, — велела Марфа. «Ну, что встали-то, бегите!»

Она проводила девчонок глазами и, перекрестившись, пошла на кремлевский двор.

— Убили! — несся над городом, отчаянный, высокий женский голос. «Убили сыночка моего! В колокол звоните, народ созывайте, убили царевича Димитрия!»

Марфа бросила один взгляд на рыдающую в пыли государыню и подошла к телу — ребенок лежал, вытянувшись, из горла его торчал большой плотницкий гвоздь, а ладошки — выставленные вперед, — были изрезаны кинжалом. «Грязь-то под ногтями, — вдруг подумала Марфа, — в мыльне не отскребли».