"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли

«Хоша бы двинулась, лежит, ровно мертвая, — подумал дьяк и, на мгновение, остановившись, сказал себе: «Господи, я ведь сына ее убью. Господи, ну прости ты меня, мне-то моя жизнь дороже. А не сделаю я этого, так на плаху лягу».

Он почувствовал, что не может смотреть ей в лицо и попросил: «Ты перевернись, Марьюшка, сладкая моя».

Женщина встала на четвереньки, уткнув голову, в подушки, и Битяговский, удобнее пристроив свой пухлый живот, продолжил.

— Вот тут, — Виллем приостановился и поднял голову. «Смотри, тут стена в выбоинах вся, взобраться удобно будет. Только цепь, Матиас, мы туда не потащим, — она так гремит, что все проснутся».

Вельяминов пробормотал: «И луна, как на грех, яркая сегодня — будто днем полезем, если заметит кто — сразу тревогу подымут».

Ворона, что сидела на стене кремля, закаркала, и, поднявшись на крыло, медленно полетела куда-то в сторону Волги.

— Ладно, — сказал Матвей, вдыхая свежий, речной воздух, — давай я первым, а ты сзади. Ты все же посильней меня будешь, поможешь, если что».

Кирпич чуть крошился под ногами, и Виллем вспомнил, как стояли они с Теодором на крепостной стене Мон-Сен-Мартена. «Ему девятнадцать сейчас, — быстро посчитал адмирал, — взрослый парень уже. Он и тогда был высокий для своего возраста, а, сейчас, наверное, уже и меня перерос. А Тео давно замужем, должно, быть, может, и дети у нее уже есть.

Матиас говорил, там еще три девочки и мальчик. Это хорошо, — Виллем почувствовал, что улыбается, — хорошо, когда детей много. Весело. Да что это я — Марта за меня и не пойдет, она мне еще в Дельфте сказала, что не любит меня. Ну, ничего, — адмирал чуть вздохнул и поднял голову, — Матиас уже стоял на стене, — в конце концов, я сделал то, что надо — помог женщине. Остальное — это уже лишнее».

— Вот сюда спрыгнем, — тихо сказал Матвей, почувствовав, что адмирал уже рядом. «Тут футов пятнадцать, но ничего — солома внизу».

Они уже поднимались, отряхивая с себя грязь и какую-то труху, как из-за поворота, в свете луны, блеснули бердыши стрелецкого наряда.

— Лизонька, — позвала Марфа, постучавшись в дверь девичьей горницы. «Девочки мне сказали, что голова у тебя болит, так я тебе настоя сварила, открой, пожалуйста».

Лиза, вытерев заплаканное лицо кружевным платком, убрала в поставец какие-то бумаги и подняла засов.

Она посмотрела на обеспокоенное, ласковое лицо матери и поняла, что больше не может.

«Матушка, — глотая слезы, сказала Лиза, — матушка, милая…».

— Что случилось? — Марфа закрыла за собой дверь и обняла дочь одной рукой, в другой — все еще держа склянку с настоем. «Что такое, Лизонька?».

Девушка села на лавку, и, опустив голову, сжав между коленей маленькие руки, замолчала.

«Господи, — внезапно, испуганно подумала Марфа, — только не это. То ж не Федосья, — у Лизы-то голова разумная, сама она сие делать бы, не стала. Силой ее взяли, что ли? Да кто, и когда? Она ж и не ходит никуда, только по хозяйству, али в церковь».

— Лизонька, — Марфа, присев рядом с девушкой, взяла ее пальцы в свои. «Девочка моя, ты мне сказать что- то хочешь? Случилось, что с тобой?»

— Случилось, матушка, — подняв ясные, синие глаза, ответила Лизавета.

— Вот тут и сидите, — начальник караула, выматерившись, толкнул Матвея в шею, и тот полетел на кучу соломы, что была навалена у стены острога. «Ты почто людей божьих обижаешь? — спросил Вельяминов, вытерев кровь с разбитых губ. «Василий же мой блаженный, его бить, все равно, что ребенка».

— Сей ребенок, — стрелец посмотрел на заплывший глаз адмирала, — трем моим людям ребра переломал.

— Это он по незнанию, — торопливо сказал Матвей. «Ежели дите с котенком играет — так оно его тоже мучает».

— Язык прикуси свой, — посоветовал ему стрелец, — а то тако же, как приятель твой — в блаженные попадешь».

Тяжелая, деревянная дверь захлопнулась, раздалось лязганье засова, и адмирал, сплюнув, тихо сказал: «Hoerejong».

— Это ты прав, — согласился Матвей.

— Ну, — Виллем поднял руку, и, гремя кандалами, ощупал свой бок, — у меня тоже пара ребер треснула. Но ничего, это не страшно. Давай, Матиас, подумаем, как отсюда выбраться — а то вон, этот офицер бумаги твои забрал, сейчас на Москву пошлет, оттуда и отпишут, что нет таких иноков.

— Тут тебе не Голландия, — отмахнулся Матвей, — и нечего всякую шваль офицерами величать. Пока с Москвы о сем отпишут, мы с тобой уже в Бергене пить будем, а жены наши… — он внезапно замолчал.

Виллем взглянул на него и мягко сказал: «Так вот оно как, Матиас. Ну, ты не волнуйся, все будет хорошо. Я с вами до Норвегии доберусь, присмотрю, что бы все в порядке было, и распрощаемся».

— Ты что это? — нахмурился Матвей. «А сестра моя?».

— Сестра твоя еще четырнадцать лет назад мне сказала, что не любит меня, — горько проговорил адмирал. «Не думаю, что с того времени вдруг что-то изменилось».

— Так чего ж ты сюда поехал? — удивился Матвей.

— Ты про крестовые походы слышал? — внезапно спросил Виллем.

— Даже читал, — обиженно отозвался Матвей.

— Ну вот, мои предки в них участвовали, — адмирал помедлил. «Моя семья, Матиас, уже четыреста лет — рыцари».

— А, — отмахнулся Матвей, — у меня кровь лучше, мы вас на сотню лет старше, мои предки в Киев из варяжских земель приехали, великим князьям служить, пять сотен лет назад. А по матери я — потомок Комнинов, императоров византийских».

Виллем заинтересованно приподнялся. «А муж Марты покойный, ты говорил, он вам тоже родственник?».

— Мать его моему батюшке двоюродной сестрой приходилась, она тоже Вельяминова, в девичестве, — объяснил Матвей. «А замуж вышла за Воронцова, они тоже род старый, известный, у нас общий предок с ними был, давно еще».

— Ну, так ты меня поймешь тогда, — улыбнулся Виллем. «Если ты рыцарь, то ты не спасаешь женщину потому, что она тебя любит. Иначе что ты за рыцарь, что ты за мужчина? Ты спасаешь ее просто потому, что она — женщина. Иначе нельзя».

— Вот, адмирал, — усмехнулся Матвей, — лежим мы тут с тобой, я царю родственник покойному, ты — штатгальтером мог бы стать, если б не был таким медведем упрямым…

— Это у нас семейное, — улыбнулся адмирал, — еще моего прадеда «Арденнским вепрем» звали..

— Вот и, получается, — закончил Вельяминов, — что всякая чернь нас сапогами топчет, а мы молчим.

— Ну, — Виллем вытащил кинжал, и полюбовался игрой металла в свете, луны, — иногда, Матиас, надо уметь ждать.

— Не опоздать, бы нам только, — тихо ответил Матвей.

— Так что же ты мне раньше не сказала, девочка? — Марфа поцеловала теплые, рыже-каштановые волосы у начала ясного, белого лба Лизы. «Зачем плакать-то было?».

— Так все говорят, — Лиза утерла нос, — мол, свахи ездить начнут, к Покрову уж и под венец встанешь…А не хочу, матушка, не хочу ни за кого другого!

— Ты хорошо подумала-то? — тихо, нежно спросила Марфа. «Сама же знаешь, жизнь у него не боярская, палат да холопов не заведено, да и, — что тут, что в Европе, — на одном месте-то они не сидят, придется тебе тоже ездить».

— Это ничего, — ласково улыбнулась Лиза. «Ничего, матушка. Я ведь аккуратная — у меня все, как надо будет, ничего не потеряется, да и обживаюсь я на новом месте быстро, сами ведь знаете».

— Это верно, — мать обняла Лизу за плечи, и та, все еще всхлипывая, сказала: «А не говорила я — ну, потому что он ничего не знает, может, я и не по сердцу ему».

— Ну как ты можешь не по сердцу быть? — улыбнулась мать. «Он, как на Масленице в гости приезжал, то спрашивал у меня — не было ли свах еще, так я думала — это он просто так, ну, по-семейному».

Лиза тяжело вздохнула и потерлась головой о плечо матушки. «А мама моя бы что сказала?»

— А мама твоя бы сказала — иди, доченька, куда сердце тебя ведет, — погладила ее по голове Марфа. «И батюшка покойный порадовался бы. Так что не плачь, Покровом повенчаешься».

Лиза вспыхнула вся — до начала прикрытой кружевами, молочно-белой шеи.