Весь Эдгар Берроуз в одном томе - Эдгар Райс Берроуз

навеки успокоил бедное маленькое животное, мгновенно перерезав ему горло; потом он протащил окровавленного козлёнка по тропинке вниз к водопою. Рассеянная полуулыбка не сходила с его лица. Человек-обезьяна уселся на краю водопоя и быстро выпотрошил убитого козлёнка.

Выкопав яму в глине, он зарыл в неё внутренности, а затем перекинул маленькую тушу к себе на плечо и быстро взобрался на деревья.

Он прокрался на некоторое расстояние вслед за черными воинами, а потом спустился на землю, чтобы где-нибудь спрятать мясо убитой им добычи от поползновений Данго-гиены или других плотоядных зверей и птиц джунглей. Тарзан был голоден. Если б он был только зверем, он, не рассуждая и не заботясь, прежде всего стал бы есть; но его человеческая душа подчинялась требованиям более сильным, чем требования желудка: он был поглощен той мыслью, которая сейчас все время вызывала улыбку на его губах и блеск ожидания в глазах. Эта мысль заставляла его забыть о голоде.

Тщательно запрятав мясо. Тарзан торопливо пошёл по слоновой тропинке вслед за Гомангани. Через две, три мили от львиной ловушки он их нагнал и тогда опять перекинулся на деревья и уже поверху последовал за ними, выжидая случая.

Среди черных был Рабба-Кега, чародей. Тарзан ненавидел всех чародеев, но в особенности Рабба-Кегу.

В то время, как первые шли друг за другом по извилистой тропинке, Рабба-Кега, по своей лености, отстал. Тарзан заметил это и обрадовался.

Все существо его как бы излучало жестокое, ужасающее удовольствие. Как ангел смерти парил он вверху над ничего не подозревающим чернокожим кудесником.

Рабба-Кега, зная, что деревня недалеко, присел отдохнуть… Да, отдохни хорошенько, Рабба-Кега! Ты последний раз отдыхаешь в этом мире!

Тарзан тихонько подкрадывался среди ветвей к откормленному самодовольному чародею. Тупой слух человека ни за что не мог бы различить шороха крадущегося человека-обезьяны среди шелеста ветерка в волнующейся листве.

Когда Тарзан оказался наконец прямо над негром, он остановился. Он был совершенно скрыт многолиственными ветвями и тяжёлыми ползучими растениями. Рабба-Кега сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, лицом к Тарзану. Положение было не то, которого желал Тарзан, и поэтому с бесконечным терпением дикаря-охотника, человек-обезьяна, неподвижный и молчаливый, как изваяние, притаился в ожидании, пока плод не созреет, чтобы его можно было сорвать.

Ядовитое насекомое злобно зажужжало вокруг него. Оно замедлило полёт, кружась у самого лица Тарзана. Человек-обезьяна увидел и узнал его. Укус этой твари причинял смерть более слабым существам, чем Тарзан, для него же это ужаление принесло бы долгие дни страдания. Но он не шевельнулся. Его сверкающие глаза снова устремились на Рабба-Кегу. Он слышал полёт насекомого и следил за ним своим чутким слухом, а затем почувствовал, что оно опустилось на его лоб. Ни один его мускул не дрогнул. Ужасное существо поползло вниз по его лицу, по носу, рту и подбородку. Оно остановилось на его шее и, повернувшись, направилось обратно. Тарзан невозмутимо наблюдал за Рабба-Кегой. Теперь даже глаза его не двигались. Он притаился так неподвижно, что только смерть могла бы сравниться с ним в неподвижности. Насекомое стало ползти вверх по темно-коричневой щеке и остановилось, задевая ресницы нижнего века. Мы с вами отпрянули бы назад, закрыв глаза и стараясь ударить насекомое; но мы с вами рабы, а не хозяева своих нервов. Если бы даже это существо вползло на глазное яблоко человека-обезьяны, можно наверное сказать, что он и тогда остался бы неподвижным, с широко раскрытыми глазами. Но насекомое этого не сделало. Одну минуту оно сидело около нижнего века, потом, зажужжав, улетело.

С тем же жужжаньем оно спустилось вниз к Рабба-Кеге. Негр ударил по нему и был укушен в щеку. Он вскочил и с рёвом от боли и гнева повернулся к тропинке, чтобы направиться в деревню Мбонги. И в этот момент его широкая черная спина обратилась к притаившемуся над ним молчаливому существу.

И едва Рабба-Кега повернулся, стройная фигура прыгнула с дерева вниз прямо на его широкие плечи. Толчок повалил Рабба-Кегу на землю. Сильные челюсти впились в его шею, а когда он пытался крикнуть, стальные пальцы сдавили ему горло.

Могучий черный воин стал бороться, чтобы освободиться, но он теперь был не сильнее ребёнка в мощных руках противника.

Спустя несколько секунд, Тарзан ослабил тиски, сжимавшие шею Рабба-Кега, но каждый раз, когда последний пытался крикнуть, жестокие пальцы опять мучительно душили его. Наконец воин покорился. Тогда Тарзан приподнялся и уперся коленом в спину своей жертвы. И когда Рабба-Кега начал опять бороться и попытался встать, человек-обезьяна толкнул его на тропинку лицом в грязь. Куском верёвки, которым был привязан козленок, Тарзан связал чернокожему руки за его спиной, затем встал, поднял пленника на ноги, повернул его лицом к тропинке и начал толкать его вперёд.

Только теперь, встав на ноги, Рабба-Кеге удалось бросить косой взгляд на нападающего. Когда он увидел, что это не кто иной, как сам белый демон, его сердце упало и ноги задрожали. Но демон пустил его идти вперёд, не бил и не подвергал пока никаким неприятностям. И негр понемногу приободрился. Возможно, что в конце концов демон вовсе не собирается убивать его. Ведь держал же он маленького Тяйбо в своей власти несколько дней, не причинив ему вреда? Ведь пощадил же он Момайю, мать Тяйбо, когда мог так легко убить её? Шаг за шагом Тарзан и черный кудесник дошли до клетки, которую Рабба-Кега вместе с другими черными воинами деревни Мбонги поставил, чтобы поймать Нуму. Рабба-Кега увидел, что приманка исчезла, хотя в клетке и не было никакого льва, и дверь не опустилась. Он был удивлён и вместе с тем немного встревожен. В его тупом мозгу мелькнула мысль, что это неспроста.

Он не ошибся. Тарзан грубо втолкнул его в клетку, и через минуту Рабба-Кега понял все. Холодный пот выступил из всех пор его тела, он стал трястись как в лихорадке, потому что человек-обезьяна крепко привязал его к тому самому месту, которое занимал прежде козленок… Чародей взмолился сначала о жизни, потом, хотя бы о менее жестокой смерти; но с тем же успехом мог бы он умолять Нуму: