Книга шипов и огня - Рэй Карсон

Я осторожно отжимаю рубашку, а потом полощу ее легким движением, как сделала бы Химена. Я вдруг поражена видом этой вещи в моих руках — словно она из прошлой жизни, такая нежная, милая и… огромная.

Закашлявшись, я трясущимися руками прикладываю одеяние к своему телу. Она более чем огромная. Это настоящая палатка из шелка, с проймами, доходящими мне до середины ребер, и еще остается место, чтобы втиснусь грудь размером с гору.

Я выпускаю ее из рук.

Почти месяц я была закутана в бесформенное одеяние из верблюжьей шерсти. Тяжело дыша, я оглядываю свой живот. На меня смотрит голубой глаз Божественного камня. Подняв руку, я поражаюсь ее красиво выточенной форме, изящному переходу из плеча в предплечье, как будто им предназначено жить вместе. Я ощупываю свою грудь, бока, бедра и ягодицы. Слезы брызгают из глаз, когда я делаю это снова.

Конечно, я не стала стройной, не стала такой красивой, как Алодия или Косме. Но мне не надо больше подбирать живот, чтобы увидеть Божественный камень. Мне все еще хочется съесть медовый пряник, но это желание не поглощает все мои мысли. И я могу прошагать целый день и не задохнуться.

Я могу прошагать целый день.

Я ложусь на воду и, улыбаясь, смотрю на мерцающие сталактиты и на столбы лазурного света, льющегося через трещины в потолке. Когда Косме придет за мной, я скажу ей, что мне надо больше времени.

Я еще не насладилась своей наготой.

Этим вечером все собираются под каменным карнизом скалы; он выглядит так, словно руки Бога забрали кусок камня у подножия, оставив впадину. Получилась пещера под открытым небом. Костер для приготовления еды светится красным на дне ямы, окруженной немногочисленными людьми. Мало кому из них больше сорока, почти две трети едва ли не моложе меня.

Отец Алентин руководит обедом, который состоит из тушеной с репой баранины, приправленной душицей и петрушкой. Он хлопает по песку рядом с собой, приглашая меня сесть рядом, и я соглашаюсь. Остальные освобождают нам широкое пространство, поглядывая на нас поверх мисок. Я смотрю на них с осторожностью.

Я наслаждаюсь сочным богатым вкусом каждого кусочка мяса и жаром свежей репы. Отец Алентин говорит мне, что в долинах спрятаны стада овец и огороды с картофелем и морковью. Он побуждает меня есть столько, сколько мне захочется, уверяя, что, несмотря на ежедневные смерти людей в боях, еды у них достаточно.

— Отец, — говорю я с набитым ртом, — король Алехандро не знает, что здесь война.

Мой голос дрожит от огорчения, когда я произношу имя моего супруга. Я надеюсь, что с ним все в порядке и что он ищет меня.

Алентин качает головой:

— Конечно, он не знает, моя милая. Никто не сказал ему.

— Я не понимаю, — отвечаю я, проглотив еду.

— Мы не осмеливаемся сказать ему, что уже дрались и проиграли уже столько битв, что не можем сосчитать. Его Величество, да пребудет он во здравии и процветании, не питает особой любви к Стране Холмов. Он скорее оставит нас проигрывать, нежели пошлет помощь. Видишь ли, после последней войны у него осталось очень мало солдат, и мы были для него такой проблемой. Очень трудно править из-за пустыни землями, которые почти ничего не дают короне. Наши овцы и скот лучшие в королевстве, но переход через пустыню их совершенно истощает. Ему гораздо удобнее получать десятину с более близких земель.

Я киваю, вспоминая свои занятия с мастером Джеральдо: «Слабая сторона Джойи Д'Арена — ее огромная территория».

Девочка не более восьми лет от роду робко подходит к нам, держа в руках поднос с финиками. Я отказываюсь, потому что уже сыта, а отец Алентин берет один фрукт и продолжает говорить, жуя.

— Но кое-что у нас есть. Золото. Холмы выплевывают немного золота каждый год во время потопа, но Его Величество, да произойдут многочисленные потомки из чресл его, не обладает непомерной страстью к золоту. И все-таки что-то заставляет его сохранять интерес. Несколько лет назад один высокопоставленный при дворе человек передал нам, что в случае, если боевые действия развернутся среди Холмов, он объявит нас в числе потерь и просто откажется от земель.

О да, именно так он бы и сделал. Мое сердце ухает, когда я вспоминаю, как Алехандро был рад, когда я посоветовала эвакуировать деревни. Я была глупа, когда думала, что ему доставили радость я и мой мудрый совет. Теперь мне стало ясно, что он просто искал повода отвернуться от этих людей.

— Вы не осмеливаетесь сказать ему, что этот народ почти истреблен.

— Не осмеливаемся. По всем статьям он хороший человек, но слабый правитель. Он всегда выбирает верный и безопасный путь, если вообще делает какой-то выбор.

Хотя его слова звенят горькой правдой, я сомневаюсь, что он произнес бы их, если бы знал, что я — супруга короля.

— Значит, он должен быть уверен, что надежда у этих земель еще есть, чтобы не отказываться от помощи.

— Именно.

Но король никогда не отправит помощь. Я не могу смотреть в лицо священнику, пытаясь угадать, какую роль я сыграла в этом. Я закрываю глаза и снова представляю заседание Совета Пяти. Если бы я тогда знала то, что знаю сейчас, дала бы я другой совет? Если бы я видела этих сирот, их страдания, нашла бы я способ оправдать наличие отдаленного фронта? Это очень трудно представить.

— Отец Алентин, что конкретно, по-вашему, я могу для вас сделать?

Он вытирает губы краем рукава и весело рыгает.

— Мы надеемся, что ты можешь спасти нас, конечно же! Мы почти двадцать лет искали Носителя. Последние пару лет, когда бои были особенно ожесточенными, мы отправляли гонцов во все концы Джойи, чтобы найти тебя.

Ярость обрушивается на меня, как лавина. Даже здесь, в такой дали от дома, единственные ожидания от меня — что я надену ярмо на шею. Сквозь сжатые зубы я говорю:

— Как же я могу вас спасти? Я всего лишь девочка. Я много ем. Ненавижу управлять чем бы то ни было. Нет ничего, что я могла бы… нет, я хорошо вышиваю. Могу я вышить для вас очаровательный победный стяг?

Мне хочется что-нибудь ударить. Я вижу, как в отдалении Косме беседует с Беленом.

— Моя дорогая, у тебя есть нечто, чего нет ни у кого из нас.

— Божественный камень.

— Колдовство.

— Что? — Колдовство — абсолютно архаичный термин, встречающийся только в классических книгах. — Священный текст запрещает магию.

Он улыбается.

— Ах, милая принцесса, люди никогда не предназначались для этого места, знаешь ли. Но Первый мир погиб, и Бог поместил нас сюда своей Праведной Правой Рукой. — Он подается вперед, его темные глаза блестят. — «Откровение» Гомера гласит, что магия шевелится под кожей этого мира, отчаявшись выбраться на свободу. Чтобы бороться с ней, Бог выбирает воина — своего для каждого века, чтобы тот победил магию магией.