Узор из шрамов - Кэйтлин Свит

В Тронном зале гудели голоса. Белакаонский король (моабу, как его называли) говорил с акцентом, похожим на текучий мед, из-за чего знакомые слова было трудно разобрать. Телдару не прислушивался (первый официальный визит… годы вражды сменились годами дружбы… торговля, торговля…), пока моабу не представил девочек.

— Моабе Земия, — сказал он, и девушка с лентами в волосах вышла вперед, улыбаясь белозубой улыбкой. — Моя младшая дочь. И испа Нелуджа, вторая младшая. — Высокая тоже сделала шаг, но она не улыбалась. — Мой сын дома. Ему шестнадцать, достаточно, чтобы поиграть во власть. — Большой человек обратил свой взгляд на Телдару и Халдрина, которые, как всегда, стояли вместе у подножия трона короля Лорандела. — А это, — сказал моабу, — должно быть, сыновья короля Сарсеная?

Король Лорандел покачал головой.

— Нет, брат-король. Не оба — только Халдрин. Это мой единственный ребенок. Двух других я потерял много лет назад из-за лихорадки, еще до смерти моей королевы. А это, — он указал на Телдару, который был рад, что стоит рядом с Халдрином, маленьким и низким даже со своей копной русых волос, — Телдару. Он провидец — ученик, любимец своего учителя и моего сына.

Учитель Телдару, старый Вервик, вспыхнул. Он был злобным и, возможно, ненавидел Телдару так же, как белакаонцев.

— Провидец, — сказал моабу и нахмурил кустистые брови.

— Прорицание, — отрезал Вервик. — Видение будущего или прошлого.

Моабу улыбнулся и положил огромную руку на плечо своей дочери Нелуджи (для этого ему пришлось вытянуться).

— А, испу! Она испа. Видения, да.

— Что ж! — сказал Лорандел Вервику, который был уже нездорового красного цвета. — Два королевских ребенка и два провидца! Они должны прогуляться и поговорить друг с другом. Возможно, им стоит выйти во двор прорицателей. Халдрин, Телдару, покажите девочкам дорогу.

Двор прорицателей, такой красивый с его деревьями, прудом и змеящимися дорожками.

— Это ваши самые большие деревья? — спросила Земия, положив руки на бедра (одежда подчеркнула изгибы ее тела).

— Да, — сказал Халдрин. Он смотрел на нее — ребенок, такой невинный и защищенный, никогда не видевший ужасов, которых Телдару насмотрелся в нижнем городе.

— Хм. — Земия направилась вперед. За ней шла Нелуджа, подняв лицо к небу. — А это, — продолжила Земия, указывая на пруд, — ваша единственная вода?

— У нас есть колодцы, — сказал Халдрин, — фонтаны, а за городом река, и…

Земия засмеялась. Первый из множества ее смехов — низкий, горловой, презрительный.

— Ты хорошо говоришь на сарсенайском, — сказал Телдару. Халдрин ковырял ногой дорожку.

— Конечно. Отец велит нам учить языки всех стран, которые мы захватываем.

— Земия, — устало произнесла Нелуджа.

— Правда? — спросил Телдару. — И как вы их захватываете? Острыми ракушками и бешеными рыбами-воинами?

Белки ее глаз были как зубы, неестественно белые, словно какой-то художник выточил их из полированного мрамора. Центры были темно-карими и черными, а ресницы — густыми.

— Приезжай в Белакао, — с фальшивой улыбкой сказала она, — и я прикажу нашей рыбе-менестрелю для тебя спеть.

Он попытался улыбнуться, но его улыбка больше походила на гримасу. Он был зол, зол с тех самых пор, как увидел ее танцующей у ворот замка, словно она всегда знала Сарсенай. Испорченная белакаонская девица — что она может знать, кроме островного дикарства?

— Здесь есть рыбы, — он указал на пруд. Теперь он обращался к Нелудже. — Их можно видеть только ночью.

— Тогда, возможно, сегодня вечером я приду на них посмотреть, — сказала Земия. Когда она с притворной осторожностью глянула вниз, ее ресницы были невидимы на фоне кожи.

Он долго ждал ее после захода луны. Он ждал и чувствовал себя глупцом, поскольку чем дольше сидел у пруда, тем больше казалось, будто он хочет, чтобы она пришла. Наконец, он встал, испытывая отвращение к себе и злясь на нее, поскольку она не собиралась приходить, только хотела над ним…

— Испу Телдару.

Она была рядом, а он ее не услышал. Она стояла босиком, с голыми руками, хотя воздух был холодным, а она привыкла к жарким ночам. На ней было длинное темное платье, такое тонкое и облегающее, что когда она повернулась к нему лицом, он увидел соски и впадину пупка.

— Не называй меня так. — Он сказал это слишком громко, но это было неважно — так поздно сюда никто не приходил.

— Почему нет? Разве это неправда? Ты видишь время, как Нелуджа, — она стояла так близко, что он чуял запах цветка, которого не знал, — видишь потоки, что ведут за собой великий прилив…

— Потоки, — он фыркнул. — Великий прилив… ты, наверное, имеешь в виду Узор.

— Слова, — сказала она, подойдя еще ближе. Теперь ее грудь касалась его туники. Дыхание было сладким, или, быть может, ее кожа — так или иначе, ему хотелось глотнуть чистого воздуха, которого здесь не было.

Но потом она шагнула назад.

— И где же эти рыбы? — Нормальный голос, без таинственности, хотя ее интонации вызывали у него головокружение.

— Здесь. Подожди, ты их увидишь.

Рыбы были крошечными, и поначалу их было сложно заметить, но как только на глаза попадалась первая, становились видны и остальные: они мелькали туда-сюда, светясь зеленоватым цветом. Когда Телдару только попал в замок, он просиживал здесь часами, зачарованный (а после этого спал на уроках).

— Это? Это твои удивительные ночные рыбы? — Она взглянула на него. Белки ее глаз тоже были зеленоватыми. Он представил рыбу с такими блестящими зубами, как у нее, скользкую и уродливую. — В моей стране есть крабы, красные под луной. В сезон штормов они тысячами выходят на берег, всего на одну ночь. У нас есть — не знаю, как вы это называете, — существа с длинными руками и телами, которые меняют цвет каждый раз, как ты моргаешь. Но, — сказала она, посмотрев на пруд, — твои крошечные рыбки вполне ничего. Для такого унылого места.

— Ты… как ты можешь… — процедил он, сжав кулаки, и она засмеялась. Опять этот смех, глубокий, издевательский, и темная плоть, округлые женские бедра, груди, тоже темные, быть может, даже соски, и этот странный, головокружительный запах…

Ее тело было мягким и твердым одновременно. Он провел руками вдоль ее спины, остановился на бедрах и притянул ближе. Она прильнула к нему. Первая открыла рот и прижала свои губы к его. Ее язык заставил их раскрыться. Он пробовал ее вопреки своим мыслям, поднял ее платье, ощутив гладкие мышцы бедер, и ни одна сарсенайская девушка не была на нее похожа, ни одна из тех, что прижималась к нему прежде, в нижнем городе или в постелях дворца. Она издала низкое ворчание, которое он почувствовал во рту и грудной клетке. Он поднял платье еще выше, и рука нашла ее грудь; он не хотел, но должен был попробовать и ее, отвести голову назад и опустить…