Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

после того, как собрался просить моего совета. Пришел около часу ночи.

Я собиралась спать ложиться, когда он позвонил.

– Я пришел, Варвара Анисимовна, за советом-с, – начал он, садясь против меня.

– Я вас слушаю, Игнатий Васильевич.

– Интересуюсь знать, как вы полагаете: есть мне прощение? Ну-с, не сейчас… а через тысячу или больше там лет?

Говоря это, он так изменился в лице, что я вздрогнула.

Не то чтобы это лицо из мертвого сделалось живым, но именно это изменение в мертвом лице было страшно.

– Я вас не понимаю, о каком прощении вы говорите? – спросила я.

– Там-с!

Он поднял палец к потолку и вдруг осклабился странно, некрасиво, как будто чужой улыбкой.

– Да неужели вы – и серьезно верите? – удивилась я.

– Я уже вам докладывал-с, что не верил, но, имея неопровержимые доказательства в существование одного, надо допустить и другое-с.

Он замолчал и смотрел своими белыми глазами, словно не видя меня.

– А принявши веру, жить уже невозможно-с и умереть нельзя.

Многие легкомысленно принимают – я принял целиком.

Я-с, видите, этими вопросами раньше не занимался, а теперь… Впрочем-с, что же-с говорить об этом.

Мы долго сидели молча, потом он поднялся уходить.

– А вы меня о чем-то хотели спросить, – вспомнила я.

Он посмотрел как-то поверх моей головы.

– Не то чтобы совета-с, а скорее вашего мнения: может мне быть «там» прощение-с.

– В Писании, кажется, сказано, что нет грехов, которые бы не прощались, – улыбнулась я.

……… Но едва я улыбнулась, полковник вдруг задергался совсем так, как тогда в автомобиле.

– Девушка, девушка, – заговорил он опять тем же крикливым голосом. – Всегда, во все времена это было и есть, я поверил, убедясь, убедясь, убедясь. Я науку черную изучал много лет – это не сказка!

А раз это не сказка, так и другое не сказка!

Все грехи прощаются, кроме одного: хулы на Святого Духа! А что мы там с тобой делали?

– Игнатий Васильевич, – схватила я его за руки. – Игнатий Васильевич, но вы пришли туда неверующим, ища только сильных ощущений, ведь вы, как и я, пришли туда для развлечения, как в театр. Но теперь, когда вы поверили, – уйдите! Ведь если вы понимаете все целиком, так примите же и то, что пишут, примите Бога, как высшую любовь и милость!

Я хорошенько не помню, что я говорила, а говорила я, вся дрожа от испуга – в каком-то экстазе.

Его руки сначала дергались в моих, потом стали тише. Голова опустилась на грудь, и он заплакал.

А я все говорила, говорила.

Не помню, ни одного слова не помню из того, что я говорила.

Голова у меня кружилась, и я была словно во сне и такая, как я во сне бываю…

И виделась мне картина моего последнего сна, и ясно я чувствовала, что за мной стоит Таиса и головой кивает. «Да, да, вот так, так!» – шепчет.

* * *

Две недели уже полковник приходит каждый день.

Приходит, и я все с ним разговариваю на ту же тему.

Экстаз у меня не повторялся, но говорю я убедительно. И странно… словно не его, а сама себя убеждаю, и как только замолчу, он просит:

– Прошу вас продолжать, Варвара Анисимовна.

Читаем Евангелие.

Я в первый раз прочла Евангелие.

Слышала я, конечно, отрывки, когда в церкви читают, а сама не читала – разве в гимназии, за молитвой.

Сегодня полковник меня удивил: робко протянул руку к книжке – дотронулся и говорит: «Ничего».

– Что, – ничего?

– Вот – дотронулся…

– Я не понимаю?

– Осмелился дотронуться. Значит, лучше мне… значит, могу надеяться… Прощайте, Варвара Анисимовна.

* * *

Странно, очень странно. Я себя, кажется, нe знаю, потому что часто себе удивляюсь. Как я убедительно говорить умею, а ведь убеждаю-то я в том, чему сама не верю, и прямо это ему говорю, что если он верит, то должен верить целиком. А верю я или не верю?

Я не хочу об этом думать: не «осмелилась» еще – вроде полковника.

* * *

Два дня как в лихорадке, в мертвой лихорадке… И зачем полковник уехал в какой-то монастырь, к какому-то старцу.

Если бы он был здесь, я бы так не растерялась – ведь его присутствие как бы облегчало мою болезнь, мои чары.

Дело в том, что мне, как снег на голову, свалилась Дора и словно в складках своего платья внесла заразу… Дора душится одними с ним духами Margeritte carrèe. Как только на меня ими пахнуло, я опять замерла.

Дора приехала одна – он остался в Париже по делам, но скоро приедет.

Что она еще болтала?

Ах да – она разводится с мужем и потом что-то болтала про Алешу, но что, я забыла, что-то важное… Впрочем, все равно.

* * *

Вчера заехала ко мне тетушка, взволнованная, и первые ее слова были:

– Слышала? Лазовская-то с мужем разводится и за твоего Ремина замуж выходит.

Тут я вспомнила, что Дора именно это мне про Алешу рассказала, и даже помню, я поздравила ее и хвалила за выбор.

– Да, тетушка, я уже Дору поздравила – она у меня была.

– Ну и что же ты?

Тетя Клавдия завозилась в кресле.

– Как что я? Да ничего – какое же мне дело? – удивилась я.

– И тебе это «ничего», кикимора?! – разразилась она.

Я сначала не поняла ее гнева, а потом вспомнила, что сказала, будто я в Алешу влюблена, и не удержала улыбки. Тетушка так и вскинулась на меня.

– Смеется! Да что ты такое? Ведь ты даже не человек, а мертвечина, падаль какая-то!

– Да что же я могу сделать?

– Да я бы на твоем месте ни за что бы не уступила. Вон я его вчера видела, какой красавец. Пополнел, выбрился и стал еще красивее, без бороды! Раз-то в жизни проснись, хоть поборись за свое счастье-то!

Она плюнула.

* * *

Что мне делать? Уехать?

Лучше бы уехать.

Будет он меня мучить или нет?

Подпаду я опять всецело под власть его?

Ничего не знаю. Не знаю, могу ли я бороться. Жалкая кукла!

Испорчена я, заколдована…

Полковник, Игнатий Васильевич, не отчитаете вы меня теперь?!

– Ох, у меня спина устала!

Дора выпрямилась и закинула руки за затылок.

Из раскрытых четырех сундуков лился целый каскад кружев, лент, батисту и разноцветного шелка. Шкапы были раскрыты, и в них уже влилась часть этого водопада.

– Брось, Дорочка, ты совсем измучилась, – засмеялся Ремин.

Он сидел на единственном кресле, которое