Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

вы, не помните, что ли? – крикнул он опять.

– Повторяй вам – не кричите! – строго подняла Эмилия Ивановна свои круглые, едва заметные брови.

– Ах, да оставьте… не могу я! Скажите мне, кто она! Ну возьмите за справку, что там у вас полагается.

Он откинул полу пальто, полез в карман брюк и вытащил скомканную горсть бумажек и золота.

Эмилия Ивановна покосилась на деньги и, с трудом оторвав от них взгляд, с достоинством сказала:

– Я, мой любезный, не продаю секретов моих клиенток! И разговаривай с вами не имею время.

Она хотела встать, но сейчас же повалилась обратно в кресло от его толчка.

– Будешь ты говорить? Я тебе кости переломаю! – бешено крикнул он.

– Мина, – не крикнула, а как-то пискнула Эмилия Ивановна.

– Только крикни ты у меня, – сжал он кулак перед самым ее лицом. – Говори сейчас, или я тебя изобью, говори! Слышишь?

– Я буду звать полиция! – заплетающимся от страха языком пролепетала она, смотря с ужасом в расширенные зеленоватые глаза, смотрящие на нее.

– Пока ты полицию будешь звать, я разнесу все твое гнездо и тебе башку проломаю, а уж чем ты занимаешься, все узнают… Говори! Hy! – И он тряхнул ее за плечо.

– Клянуся вам – я не знаю, кто она, эта дама… на честь клянусь, – жалобно протянула Эмилия Ивановна.

– Врешь, как ты не знаешь!

– Ax, lieber Gott, клянусь вам на Бог, на честь, что не знаю… Я вам буду говорить всю, всю правду, – дрожащим голосом заговорила она, расставив для защиты свои руки с узловатыми пальцами.

– Ну, говори!

– Вы успокойте себя, сядьте… ах, право, я… я очень нервна… и вы меня так испугал… разве можно так с благородной дамой? – говорила Эмилия Ивановна еще робко, но уже более спокойно, слегка подвигая кресло своему посетителю.

…

Я больше ее не видала, клянусь вам, не знаю, кто она… Знаю только, что она часто ездил… на десятый рота.

Пока она говорила, ее посетитель сидел неподвижно, опустив голову на руки, и при последних словах глухо сказал:

– Теперь… не знаю, что с ней… не может или не хочет… я молюсь, как к телефону на звонок подхожу, чтобы это она позвонила, как прежде… А теперь… Верно, не хочет… последний раз недоразумение вышло…

– Из-за чего? – спросила Эмилия Ивановна, очень заинтересованная.

– Из-за цветов, – ответил он, смотря куда-то вдаль печальными глазами.

– Что? Как из-за цветов?

Эмилия Ивановна придвинулась даже к нему…

– Я принес ей цветы… Я хотел ей что-нибудь подарить… вот в романах… Ах, глупости! Я очень много читаю… все читаю… это от того…

Она нахмурилась…

– «Что же вы – и цветов от меня взять не хотите?.. …Вы разве не видите, как я вас люблю!» Я ей долго говорил… плакал… в ногах у нее валялся, а она все молчала…… и я ничего не знаю… ничего.

Он замолчал, сжав руки, лежащие на столе, и так же печально смотря в угол комнаты.

Эмилия Ивановна помолчала и тоже печально произнесла:

– Совсем странно! – пробормотала она и, даже затрепетав от любопытства, спросила: – Ну и что же? Что же?

– Что – что же? – словно опомнился он.

– Да я не понимаю…

– А вы думаете, я что-нибудь понимаю? – опять нервно крикнул он и опустил голову на руки.

Дневник

Сегодня, разбирая ящик, нашла эту тетрадь.

Два месяца я ничего в нее не записывала. Зачем я заводила ее?

Ведь вот есть вещи, которые не хочется записывать, а это, пожалуй, потому, что я так привыкла молчать, что даже себе самой не хочется говорить правды. А ведь между тем я никогда не лгу, я просто молчу.

Ах да – недавно соврала тетке, что я влюблена в Алешу.

Но ведь я это сказала, чтобы отвязаться от расспросов. И зачем люди лгут?.. Виктор Александрович Загорский – артист. А на самом деле Василий Моисеенко. Но это ложь невинная, детская.

А бывает ложь систематически – злая.

Впрочем, я об этом совсем не собиралась писать. Это так не важно… А отчего это мне кажется таким неважным, когда весь мир считает это каким-то краеугольным камнем в жизни женщины?

Я действительно, кажется, на людей не похожа.

Они живые – я мертвая.

А совсем ли я мертвая? Может быть, не будь на мне чар злого духа – эта летаргия прошла бы, и я ожила?

Во мне недавно шевельнулось живое чувство – чувство жалости.

Странно и непривычно сжалось сердце – совсем как во сне, когда я чувствую себя такой доброй и хорошей, когда я всех люблю, всех жалею и с Таисой в каких-то садах, обнявшись, гуляю.

А пожалела я дядюшку Игнатия Васильевича.

Знаю я его три года и внимания на него не обращала, а тут словно дружба какая-то с ним, или заговорщики мы.

Странный он мне совет дал. В наш век нелепостью все это выглядит, но отчего не попробовать – хуже не будет.

Занимает только меня одна мысль: если человек в Бога не верит, так как же он тогда в «это» верить может?

…

Ведь тогда песчинки, лоскуточки пестрые, без воли по ветру летящие, хорохорятся.

* * *

Ах, как все это оказалось жалко и глупо – плохой балаган, больше ничего.

Повез меня Игнатий Васильевич в какую-то трущобу около городских боен.

Все было проделано – и опросы, и пароли у разных дверей и люков.

Обстановка хорошая – хоть в любую оперу или балет, но она на меня как-то мало подействовала. Все время чувствовала себя в театре, и душно было под капюшоном. Возвращаясь назад почти целую версту по грязи (автомобиль мы оставили на Обводном канале), мы шли молча.

Садясь в автомобиль, я засмеялась.

– Не понравилось? – спросил он.

– Нет, ничего – забавно, – ответила я. – Но знаете – это не для русских.

– Прошу вашу мысль пояснить, многоуважаемая Варвара Анисимовна.

– Русскому человеку трудно быть демонопоклонником. Вспомните русского черта: жалкий, обманутый, всегда посрамленный – какой уж тут страх и уважение к нему.

– Говорят, есть-с и русские сектанты в этом роде.

– У них, наверно, что-нибудь иначе, а тут словно перевод с иностранного.

– Значит, никакого впечатления?

– Никакого. Впрочем, если хотите, немного противно.

– Потому что это, так сказать, «малое раденье», а большое, как я вам докладывал, с жертвой-с.

– Нет, увольте.

Мы помолчали.

Я смотрела на него, и лицо его при беглом освещении уличных фонарей было такое же, как всегда, деревянное.

– А неужели правда – эти «большие радения?»

– Правда-с.

– А не боятся попасться?

– Как и в Средние