Пятое время года - Ксения Михайловна Велембовская

искусстве, он со свойственной ему прямолинейностью раскритикует творчество художника-авангардиста, приведет ему в пример какие-нибудь картины, на которых все красиво и понятно, и станет очень неловко.

5

На пыльной, раскалившейся от солнца и жаркого пыхтенья тяжелых грузовых машин трамвайной остановке возле метро «Сокольники» она протопталась не меньше получаса, с каждой секундой раздражаясь все больше… А как не раздражаться? Уже четверть двенадцатого! Часа через два-три девочки вернутся из школы, Лене на ужин ничего нет, по-хорошему надо бы уже ехать обратно, а она еще и туда не доехала.

Подкативший в конце концов трамвай медленно пополз по запруженной транспортом, бесконечной улице, затем свернул налево и принялся кружить и кружить по узким фабричным переулкам, но стоило подумать о немедленном возвращении домой, как трамвай побежал быстрее. Замелькали зеленые тополя, деревянные домики за фиолетово-белыми кустами сирени, низкие заборы. С левой стороны пошел то ли парк, то ли лес, по-весеннему нарядный, чистый, свежий.

Эдуард Петрович, поджидающий на зеленом пригорке, тоже выглядел очень нарядно, как настоящий художник, — в свободной рубашке «апаш», с пестрым шейным платком.

— Опоздали, голубушка, опоздали!

— Извините, я невероятно долго прождала трамвай.

— Ничего-ничего, торопиться некуда! Ради вас, сударыня, я сегодня отменил все свои дела. У меня к вам такое предложение, любезнейшая Нина Александровна. Для начала мы с вами погуляем. Такое благолепие кругом, воздух поистине райский! Налюбуемся природой и отправимся любоваться, так сказать, творениями вашего покорного слуги.

Воздух действительно был божественным, наполненным запахами сирени, травы, молодых листьев. Песчаная дорожка шла между исполинских дубов, только-только выпустивших красноватые, тугие листья, и кустов орешника, еще нежно-зеленых. Кусты орешника закончились, и перед глазами предстала сначала помойка: ржавые кровати, корыта, ведра и все прочее, — потом голубая дощатая уборная с настежь распахнутыми дверями и, наконец, одноэтажный барак, возле которого болтались на веревках простыни, мужские кальсоны, женские лиловые и желтые трико. Орало радио. Русский народный хор имени Пятницкого задорно выкрикивал:

Эх ты, зима морозная!

Ноченька яснозвездная!

Скоро ли я увижу

Мою любимую в степном краю?

Эдуард Петрович явно старался быть выше обстоятельств, но смущенная улыбка все-таки выдала его неловкость за окружающее убожество.

— Присядьте, голубушка, вот сюда, на лавочку. Я отлучусь всего на несколько мгновений. Захвачу кое-что и отравимся на пленэр. Один момент!

«Бабетта» растрепалась за долгий путь, помада стерлась. Капельки духов «Ландыш серебристый» на виски и шею немножко освежили, но настроение было тягостным: подумать только, Эдуард Петрович, творческая личность, художник, вынужден жить в этом страшном бараке, откуда тянет давно забытым запахом керосинки и раздается площадная ругань каких-то простецких теток, заглушающая даже радио.

Тетки, к счастью, затихли, и вдруг:

— Глянь-к, Маруськ, Суслик-то наш какую бабу привел!

— Никак не угомонится старый б…н!

Не дожидаясь продолжения, она подскочила с лавки и, если бы не Эдуард Петрович, подхвативший под руку, через минуту уже очутилась бы на трамвайной остановке.

— Пойдемте, голубушка, пойдемте! Страшная публика! Жалкий плебс!

По сырой тропке сквозь заросли отцветшей черемухи перепуганный Эдуард Петрович бежал впереди, а она, спотыкаясь, следом… Ну не дура ли? Зачем все эти приключения?

— Не хмурьтесь, любезнейшая! Сейчас мы с вами устроим пикничок и, так сказать, забудутся все мерзости людские. Тут есть одно прелестное местечко…

На склоне крутого, глубокого оврага, поросшего буреломным лесом, зеленела полянка с хрупкими зацветающими ландышами и белыми звездочками кислицы.

— Вниз спускаться не будем, там сыровато, ножки намочите, а вот здесь, с краешку, оченно хорошо. Так сказать, и наш покой никто не нарушит, и нам открывается отличная панорама… — Эдуард Петрович вытащил из большой дерматиновой сумки фланелевое одеяло и, расстелив его, выставил на середину четвертинку водки. — Располагайтесь, сударыня, будем пировать!

На «пир» слетелись, кажется, все кома

ры, проживающие в овраге. Чертова мошкара кусалась отчаянно, зудела над ухом, впивалась в ноги. Не спасали ни широкая юбка, ни ветка папоротника.

— Прошу откушать, любезнейшая! — Эдуард Петрович протянул стаканчик с водкой.

— Я не буду пить, Эдуард Петрович.

— Ни в коем случае! Должны же мы отметить, так сказать, ваш приезд в наши скромные пенаты? Итак, за вас, несравненная Нина Александровна! — Эдуард Петрович выпил, снова взглянул с укоризной и принялся торопливо чистить шкурку с картошки «в мундире». — Сейчас-сейчас, я организую вам закусочку. Пища богов! Ничего нет лучше россейской картошечки, завезенной в наши просторы царем-батюшкой, благословенным Петром Алексеевичем… Ну, полрюмочки, голубушка?

— Нет-нет, извините, я не хочу.

Эдуард Петрович больше не настаивал. Когда он выливал себе в стопку последние капли из бутылки, его рука заметно подрагивала. По-видимому, как и большинство художников, он был человеком сильно пьющим.

— Сударыня, я поднимаю мой «бокал» за блеск дивных глаз, за пламень ланит, за ваши божественные ручки! — Лихо опрокинув в рот заключительные полстопки, Эдуард Петрович как-то странно захихикал и вдруг, схватив за запястье, жадно прилип губами к ладони. — Несравненная… чаровница! Наконец-то мы сегодня сольемся в экстазе!

Не успела она что-либо сообразить, как больно ударилась затылком о землю. В спину вонзился острый сучок, а Эдуард Петрович, навалившись руками на плечи, все крепче прижимал к земле.

— Эдуард Петрович, что вы делаете? Отпустите меня!

— Мадонна моя, я чувствую всем телом, всем организмом, как ты изнываешь от страсти. Какие круглые, тугие перси! Богиня… Ну, обними меня, лобзай, моя ветреная куртизанка!

— Пустите, Эдуард Петрович! Да что же это такое с вами?

— Возбуждай меня, сладострастная, возбуждай! Приблизь, прелестница, минуту взаимного упоения. Какие полные бедра! Сейчас снимем твои шелковые трусики, и ты окажешься на верху блаженства…

Обезумев от ужаса, она впилась ногтями в искаженное до неузнаваемости, похотливое лицо Эдуарда Петровича и, когда он отпрянул, взвыв от боли, изо всех сил ударила его ногой один раз, другой, третий… Истерически закричала и не узнала свой голос — Эдуард Петрович кубарем летел вниз, в бездонный овраг… Так ему и надо! Она кинулась наверх, в лес, домой, но упавшие на лицо волосы моментально напомнили о забытой в овраге сумке с запасными шпильками, деньгами и ключами от квартиры…

Сумочка белела внизу, все так же под кустом папоротника, а из густой зелени и бурелома не раздавалось ни звука, ни шороха…. Где же он? Необъяснимая зловещая тишина могла иметь лишь одно, очень страшное, объяснение: он разбился насмерть! Голова пошла кругом: выходит, она убила человека? Что же теперь будет? Бесконечный позор, суд, тюрьма, девочки останутся без мамы…

Осыпалась земля под ногами, босоножки на коже скользили по крутому склону, мерещилось распростертое, истекающее кровью тело, от страха колотила дрожь, но, шаг за шагом, она спускалась вниз и,