Уши в трубочку - Юрий Никитин

Вагон несся почти бесшумно, смотреть из окна все равно что из самолета, летящего низко над землей. Если бы не приходилось то и дело притормаживать перед станциями, останавливаться, очищать перрон от скопившегося люда, а потом снова разгоняться, мы бы, казалось, неслись уже со скоростью звездолета.

Мои соседи по сиденью, грустные немолодые интеллигенты, разговаривали, естественно, о кризисе духовности и предельном одиночестве современного человека.

– Одиночество, – печально говорил один, – это привычка не запираться в сортире…

– …и когда некому напомнить, что ты козел.

– Одиночество, – добавил первый, – это когда есть телефон, а звонит будильник…

– Одиночество – это когда можешь один выпить бутылку водки…

Первый заметил, что я прислушиваюсь к их разговору, сказал мягко, с долей зависти:

– Вам, молодой человек, это чувство незнакомо…

Я сдвинул плечами:

– По-моему, одиночество – это когда вы не получаете по почте ничего, кроме списка рассылки.

Оба переглянулись, переспросили в один голос:

– А что это?

– Полное одиночество, – пояснил я, – когда с Новым годом тебя не поздравляют даже спаммеры… Ах да, вы же не признаете Интернета, пишете только гусиными перьями! Тогда такое определение: одиночество – это тогда, когда всю ночь разговариваешь сам с собой и тебя не понимают.

Оба заулыбались, хорошее определение, выражающее глубину их интеллигентной бездны, а торкесса поинтересовалась у них вежливо:

– Скажите, пожалуйста, Малая Урюпинка скоро?

Один задумался, второй оказался менее интеллигентным, потому более смышленее:

– Через две остановки на третью!.. А там совсем немного через поле пешком по тропке…

Я посмотрел на проход, постепенно заполняется дачниками, сказал торкессе на ушко:

– Поднимайся, иначе не протолкаемся к выходу.

На наши места с облегчением ломанулось с полсотни человек, мы кое-как выбрались в проход, а оттуда вынесло людским потоком на перрон.

Спускаясь по ступенькам, я поинтересовался:

– А над Малой Урюпинкой какое-нибудь свечение зришь?

Она покачала головой.

– Нет, конечно!

– Но как же тот пришелец из другой вселенной?.. Он что, у него нет ауры?

Она взглянула почти с сожалением:

– А ему зачем? Мы для него как муравьи. Если и есть аура, то в другом… другом спектре. Извини, ты даже не знаешь таких слов.

Глава 12

Небо здесь, далеко за городом, огромное и необъятное, настоящий купол, под которым проплывают лиловые облака. Здесь надежно и защищенно, а по ту сторону хрустального свода пусть хоть бездны космоса, хоть ужасающие звездные миры, это все там, а здесь на плоской земле сгрудились, как овечки, белые аккуратные домики, сараи, ветряная мельница, сельпо.

С заливного луга босоногий Павлик Морозов гонит стадо коров, запад уже алеет, заливается кумачом, пастушок словоохотливо объяснил, что село у них маленькое, заброшенное, после раскулачивания почти никто сюда не приезжал, даже кина нет, молодежь уехала в город, одни старики, приезжих нет, только у бабки Маланьи поселился какой-то турист, хорошо платит, но чудаковатый, никуда не ходит, девок не щупает, только с утра до вечера вспоминают с бабкой старые времена, наверное, бывший, хочет свое имение и крепостных обратно вернуть…

Торкесса встрепенулась, я тоже ощутил азарт охотника. Домики только издали выглядят аккуратными, и то когда солнце подсвечивает их, как памятники старины, а вблизи это полуразвалившиеся избушки с красными звездами на калитках, заросшие бурьяном дворы, худые козы, предоставленные сами себе, одичавшие куры…

Домик бабы Маланьи, как водится, на отшибе, в старину так селились ведьмы, а те из них, что стали ягами, вообще перебрались в дремучие леса. Торкесса бледнела и краснела попеременно, по ее лицу ходили цветные пятна.

– Благоговение? – спросил я понимающе.

– Что? – переспросила она, не поняв.

– Говорю, – объяснил я, – чувство, испытываемое человеком к Богу и собакой к человеку. Ну, у вас богов нет, вы ж продвинутые, так у вас благоговение находит другие мишени…

Она раздраженно отмахнулась:

– Ты ничего не понимаешь!

– Ты тоже, – заметил я, – но ты ведь чуйствуешь, да? Вот всеми фибрами, всем эпителием и всеми органами, особенно спинным мозгом, только седалищный нерв молчит, молчит в тряпочку.

Огрызнуться не успела, домик приблизился, пришлось умолкнуть. Бабы Маланьи не видно, я представлял ее в виде дряхлой сморщенной старушки, а от колодца с коромыслом через плечо, раскачиваясь на ходу и выплескивая воду, двигается пошатывающейся походкой человек в старой, поношенной одежде и в растоптанных башмаках, из которых торчат пальцы. Подошва одного подвязана веревочкой, но все равно отстает и пришлепывает при каждом шаге.

– А вот и пришелец, – сказал я с неясным чувством злорадства.

Торкесса взглянула на меня с испугом.

– Почему? По ауре? Так ее не видно даже мне…

– Ведра с водой тоже надо уметь носить, – объяснил я, – да еще полные! Приноровиться к такту, соразмерить с амплитудой шагов, учесть гравитацию планеты и солнечных пятен…

Она прошептала с чувством, похожим на благоговение:

– Видимо, он в самом деле не зря…

– Да, конечно, – согласился я, а сам подумал, что хорош был бы я, если бы попытался среди дикарей добывать огонь трением. Или даже высекать из камней. – Это в самом деле Великие Знания… И – почти потерянные. Как и сложнейшее искусство изготовления хомутов… Об этом как-нибудь в другой раз. Даже обучу носить, тебе понравится.

Она все отставала, замедляла шаг, я чувствовал, как в ней дребезжит каждая косточка, каждый фибр и небр, а также карб в астрале, я же встретился с пришельцем почти у калитки, улыбнулся, видя, что половина воды расплескалось по дороге, сказал доброжелательно:

– Трудная наука носить воду? В вашей галактике такое не умеют?

Он взглянул остро, лицо слегка дрогнуло, в глазах возникло смятение. Я открыл перед ним калитку, это и я знаю, за какую веревочку дернуть, у моей бабушки тоже такая, пришелец проговорил нетвердым голосом:

– Спасибо… Как вы узнали?

Я пропустил его вперед, сам пошел следом, а когда он у крыльца начал трудное дело снимания коромысла, поддержал, чтобы не расплескал и остатки воды.

– Как продвигается дело с поисками Великой Сермяжной, – спросил я, – а также исконной и Посконной… Ах да, в этом акцепте ее искал еще Васисуалий, а вы ищете под углом Великой Истины?