По рукам и ногам. Книга 1 - Шеол Анна

– Что вообще у тебя любимое, из еды? – Кэри деликатно выждал, пока я перестану вгрызаться в свою пищу богов и всё как следует прожую, прежде чем задавать вопросы.

– Если срок годности вышел меньше чем неделю назад, то уже любимое. Меня не очень-то баловали.

– Для того, кто ухомячил вчера почти целый торт в одиночку, запросы довольно скромные.

– Ты сам сказал, что можно.

Кэри не ответил, только усмехнулся чему-то.

Пока мы говорили, я болтала ногами и озиралась в поисках Генриха или других его прихвостней из охраны. Наверняка ведь кто-то из них за нами да потащился. В такой толпе было не разглядеть.

– Зачем мы сюда приехали?

– Хочу показать тебе кое-что… – Ланкмиллер глянул на меня, поднимаясь. – В последний раз я был здесь года три назад, вместе с Николь.

Я замерла на секунду от упоминания своей первой соседки по комнате и потому едва не запнулась, вскакивая следом. У него словно нечаянно это вырвалось, будто он не хотел.

– Ты… очень скучаешь по ней?

О Николь он почти никогда не заговаривал, по крайней мере в моём присутствии. Но его глаза в тот день после похорон я до сих пор хранила у себя в памяти, чтобы иногда напоминать себе, что он тоже живой человек. Такой же, как остальные. И сейчас в его голосе отчётливо сквозила боль, с которой я не знала, что делать.

– Из всех тех, кто остался в гареме, она обладала исключительными качествами, самым потрясающим из которых была верность.

Да господи, почему ты не можешь сказать, что она была хорошей. Просто хорошей и всё, больше ничего, зачем кутать воспоминания о ней в этот отвратительный безвкусный целлофан из слов.

– Хотя отец её почему-то не любил.

– Может, это потому, что её слишком любил ты?

Мучитель взглянул на меня удивлённо, но я уже опустила глаза, покрепче прикусывая язык. Мне не хотелось говорить с Ланкмиллером о боли и о любви, хотя бы потому, что я не была большим специалистом ни в первом, ни во втором. Но ещё потому, что, говоря о любви, он вполне мог иметь в виду любовь к какой-нибудь милой вещице или домашней зверушке применительно к человеку. И это пугало меня.

К счастью, наш унылый обмен откровениями прервал телефонный звонок. Ланкмиллер вытянулся – судя по всему, там было что-то важное, – и его хватка на моём запястье ослабла, а через несколько секунд он и вовсе убрал руку, отступая на пару шагов. Некоторое время я просто пялилась на него ошалело, как на конченого идиота. Он ведь никогда раньше так не делал. Если нам и случалось быть в публичном месте, он глаз с меня не сводил, руку почти не отпускал, а сейчас… Я отступила немного назад, внимательно наблюдая за реакцией, но к тому времени Ланкмиллер уже и вовсе повернулся ко мне спиной, полностью поглощённый разговором.

Я в несколько тихих аккуратных движений, стараясь не привлекать к себе внимания, оказалась за ближайшей палаткой с мороженым, прижалась спиной к её бревенчатой стенке, совсем не чувствуя её. Что, если он проверяет меня? Ещё не поздно притвориться, что я валяю дурака тут по округе, и ничего не докажет, если что. Однако ничего не происходило. В ушах шумело, время словно растянулось в бесконечный вязкий поток, который очень сложно было отслеживать, а вокруг всё не появлялись ни Кэри, ни Генрих, ни хоть кто-нибудь ещё. Я сделала осторожный шаг в сторону от ларька с мороженым, потом ещё один. Потом резко и уверенно выдохнув, потонула в людском потоке.

Мысли метало из стороны в сторону, словно ураганом. Это мой шанс. Мне бы только вернуться в столицу, обратно в Анжи из этой проклятой Виктории. Мучитель пугал меня своими связями, но, может, только пугал, кто знает. Ведь всё равно есть люди, которым удаётся именно так попасть на свободу, сбежав в вольное государство. Вот только как бежать, куда? Как я вообще собралась делать это одна, без денег и документов? Если меня найдёт Генрих, он просто прикончит меня. О чём я только думала? Это мой шанс? Мой шанс сдохнуть только разве что.

Так, спокойно. Выдохни. Нужно попробовать сделать хоть что-то. Собраться. Пока тебе просто нужно двигаться вместе с толпой, не выделяться, чтобы не быть подозрительной. Пока будешь идти, успеешь обдумать хоть что-нибудь. Может, удастся наткнуться на справочное бюро и всё разузнать. Может, там до столицы ходят бесплатные автобусы. Выкрасть у кого-то билет, насосать на него в крайнем случае.

Я извинилась перед самой собой за эти ломкие неудачные шутки, которые, если быть до конца откровенной, и шутками-то не были.

И тут людской поток вынес меня на площадь. В нос ударил отвратительный запах, тяжёлый и сильный. Запах спекшейся крови вперемешку с чем-то палёным. Догадка дольше себя ждать не заставила. В Шеле тоже было такое место, и пусть мне случилось побывать там лишь однажды, хватило этого на всю жизнь. В «Шоколаде» была идеальная дисциплина, потому что хозяин всем подряд угрожал отправить туда прямиком и без разговоров. На деле же туда отправляли только за тяжёлые преступления и только рабов, но даже отдалённая перспектива заставляла кровь в жилах стыть, потому что эти публичные казни далеки были от гуманных. Это не просто голову отрубили, и она по тротуару покатилась – вот и всё развлечение. Судя по количеству людей, сейчас самый разгар политических «карательств» беглых невольников.

Какая-то часть меня вспыхнула саркастической усмешкой: прямо удивительно, что тебя к такому месту вынесло. Это то, что тебя ждёт. Может, даже сегодня.

Я собиралась было уйти, забиться куда-нибудь в тень, обдумать всё в тишине и одиночестве, но сзади уже подмяла наступающая толпа, и я оказалась против воли вытолкнута в первые ряды. Посреди ничем не огороженной, густо залитой кровью площадки стояли столбы, разные по размеру и высоте, к которым были привязаны люди в лохмотьях, оставшихся от одежды. От нагретых солнцем бурых от крови булыжников исходил душный тяжёлый смрад, от которого воздух сворачивался в горле.

Палач вздёрнул за волосы девчонку, которую уже отвязали от столба, и она некоторое время просто безжизненно лежала у его ног. Вздёрнул так, что в шее у неё что-то хрустнуло, и я поёжилась. Как бы не сломал.

– И такое, – у него был громкий голос, грубый и невероятно отчётливый, толпа разом стихла, будто звук приглушили пультом, – такое случится с каждым, кто посмел пренебречь милостью своего хозяина, самовольно покинуть его. В вашей жизни нет человека милосерднее и добрее, чем он. И вы это запомните.

Свою речь он завершил ударом невольнице в живот. И в абсолютной тишине послышался хруст рёбер, тихий надрывный кашель, секундой позже захлебнувшийся в гуле толпы. У неё был хриплый голос, видно, уже давно сорванный от бесконечных издевательств.

Я будто попала в самый страшный из своих снов. От ощущения, что эти слова, произнесённые так вкрадчиво и отчётливо, относились ко мне, что эта девочка в его руках была отражением меня, невозможно было отделаться. Я даже почувствовала эту слепящую острую боль от удара в живот, от которого трещат кости. Внутри всё всколыхнулось, захватывая меня одной огромной, неудержимой волной: желание уйти, сгинуть отсюда куда угодно, лишь бы не стоять здесь и секундой дольше. Но теперь это было уже невозможно. Толпа схлынет, только когда окончится казнь.

Судя по состоянию приговорённой, продлится она недолго.

– Открой пасть свою, – рявкнул палач, тряся её за плечи так сильно, что голова казалась чем-то отдельным от тела. Отдельным и совсем безжизненным.

Раз это такое ужасно увлекательное зрелище – смотреть, как мужик в рот имеет полумёртвую невольницу, то удивительно, что хозяин «Шоколада» до сих пор у себя платные просмотры не организовал. За день разжился бы до уровня какого-нибудь магната. Впрочем, я зря тут иронизирую, у меня не осталось сил улыбаться. Губы онемели, пальцев тоже почти не чувствую. Если я закончусь прямо здесь, будет ли это слишком? Кто-нибудь, заберите меня из этого ада, пожалуйста.

Тем временем палач брезгливо размазал сперму девчонке по лицу и, не дав передышки, облил её волосы чем-то прозрачным из большой, наполовину полной канистры. Едкий запах бензина докатился до публики только секундой позже, когда в руках у мужчины уже вспыхнула зажигалка.