Рыцарь ночного образа - Теннесси Уильямс

Он чувствовал внутри себя вибрации, обратные по фазе тем, что исходили от Проекта.

— Я дурак, — подумал он. — Все, ради чего я здесь — это давить на мать и Брейдена, чтобы вернули мне мои деньги на путешествия. Какое отношение ко всему этому имеют Добро и Зло?

Но он продолжал стоять у окна, и чувство двух сражающихся вибраций нарастало в нем. Мррррр — вступал Проект. Мррррр — отвечал Гевиннер. И это казалось ему поединком равных, давало ему некую силу, вроде той, что босоногие хопи[44], топая ногами по голой земле, пытаются вызвать из ее темной горящей сердцевины.

Билли Спанглер был высокоморальным человеком, и его работа не нравилась бы ему и не приносила такого удовлетворения, если бы он не мог думать, что она является маленькой частью Проекта. Она и была ей, по-своему. Большая часть оборота кафе, подавляющая часть, приходилась на людей, непосредственно занятых в Проекте, а потом, конечно, практически всё и все в городе Гевиннер было косвенно связано с Великой Новой Идеей. Спанглер управлял своим кафе так, как если бы он управлял частью Проекта — что было нетрудно, поскольку он был достаточно близок к внешней границе сложной системы оповещения Проекта, чтобы мгновенно быть в курсе всех изменений в сменах. Когда в восемь тридцать заступала ночная смена, Спанглер отсылал двух своих девушек домой, оставляя на работе еще примерно на полсмены только одну девушку и цветного посыльного на велосипеде, который мог бы развозить случайные заказы на кофе от охранников, находящихся на всех ключевых постах. Административное здание главного завода оставалось открытым всю ночь, так что сотрудники могли сами прийти за кофе, но охранники не могли оставлять свои посты и предпочитали, чтобы им привозили кофе Билли Спанглера, потому что кофе на самом заводе был просто посмешищем. «Это заводской кофе», — говорили Билли, когда хотели подразнить его, а Билли очень гордился своим кофе. Ему доставляло удовольствие говорить о том, что он теряет свои собственные деньги на кофе, но делает его по-настоящему. Свежий кофе варили каждый час, независимо от того, сколько еще его оставалось в больших старых электрических кофейниках.

— Я выбрасываю больше кофе, чем его делают в автокафе на шоссе, — говаривал он. — Мне обходится в копеечку подавать тут кофе, но все о’кей. Только самое лучшее годится для парней с Проекта.

Все это говорилось с таким чувством и искренней верой, что хвастовство казалось милым, как у малого ребенка. Все любили Билли, считали его веселым, а кофе — по-настоящему хорошим. «Хотя лучше с ним не связываться, особенно всяким неграм, потому что у старика Билли левая рука все равно что заряд тротила, а за его худобой скрывается куда больше силы, чем это заметно, когда он одет».

Билли участвовал в любительских соревнованиях по борьбе, которые организация ветеранов устраивала по понедельникам в старом здании арсенала, ныне снесенном и восстановленном в куда более импозантном виде, и те, кто видел Билли во время схваток, никогда не забудут, как он сбрасывал пурпурный шелковый халате надписью «Автокафе Билли», и — «Вау, как он сложен, Господи Иисусе» — непроизвольно кричали все в этот момент!

В тот вечер Билли Спанглер был в своем автокафе один с новой девушкой, которую он прозвал Большая Эдна — не потому, что она и вправду была большая, а потому что одну из двух других девушек тоже звали Эдна, и она была такая махонькая, что еще немножко — и стала бы лилипутом.

Эта Большая Эдна, как называл ее Билли, была той деревенской девушкой, которая подавала кофе Гевиннеру Пирсу в то самое утро, и ее до сих пор трясло от нервного шока после ужасной сцены. Время от времени ее глаза краснели, и она убегала в туалетную комнату, а через минуту выходила оттуда бледной и решительной. Билли обращался с ней очень мягко. Он спросил, не было ли у нее проблем именно в эти дни месяца, потому что иначе он не мог понять, почему она так серьезно приняла это маленькое происшествие. К ней оно не имело никакого отношения, все это касалось только его самого и эксцентричного брата мистера Пирса, с которым завтра же разберутся. Мистер Пирс пообещал ему, что разберется, и еще раз с такой теплотой заверил в своей любви к заведению, Билли, и всему, что с ним связано, что они оба стали обниматься, как пара любовников. И Билли Спанглер, со своей стороны, уверил мистера Брейдена Пирса, что он вовсе не был оскорблен, и что все это не имеет никакого значения, и что он хочет одного — забыть все это, и что он злится на самого себя, потому что позволил себе рассказать мистеру Пирсу о такой мелочи. Ему думать не хотелось о том, что это может служить источником недопонимания между ним и теми чудесными людьми, что сдали ему в аренду это великолепное место. И Билли знал — по тому, как машина Брейдена Пирса подкатила к их дому, — что он устроит прекрасную головомойку своему эксцентричному брату, живущему в башне этого дома. Все было продумано.

Но новая девушка, Большая Эдна, продолжала трястись. Она и сейчас тряслась. Наверное, ему не следовало оставлять ее на ночь. Девушки у него работали по очереди. То есть, они перерабатывали у него по очереди, и в эту ночь была очередь Большой Эдны перерабатывать, но ему следовало бы принять во внимание ее чувства и отпустить ее домой. Теперь он думал, почему не отпустил ее домой. Ведь вряд ли до закрытия кафе в полночь будет больше двух-трех посетителей. Гевиннер был городом, где серьезные люди (за исключением пары уродов вроде брата Брейдена, который иногда катался по улицам, пустым и еле освещенным, на своем кадиллаке с откидной крышей до трех-четырех часов утра, как если бы искал, кого подвезти) ложились спать рано и вставали с петухами. К такому распорядку приучил своих служащих и семьи своих служащих Проект, и человека иногда спокойненько вышвыривали с работы по одной-единственной причине — если его замечали среди недели в городе поздно ночью. Проект добился от своих сотрудников полного подчинения, Билли Спанглер это знал, и ни кто не относился к распорядку с большим уважением, чем он.

Билли Спанглер носом чуял большие перемены. Он чуял славную теплую волну новой религиозности и внес более крупный вклад, чем мог себе позволить, в строительство новой методистской церкви, в подвале которой были плавательный бассейн и бадминтонные корты, а также аудитория, выглядевшая как скромная классная комната, которую зачем-то чересчур украсили. Реформы — прекрасное дело, и они уже давно шли. Это они позволили Проекту привить каждому в городе то серьезное, преданное чувство что делало их всех клеточками одного великого и возвышенного существа. Это был замечательный образ жизни, и, без всякого сомнения, именно к нему был направлен весь прогресс человечества. Конечно, предельным достижением Проекта было бы то, что все мирное белое население планеты имело бы церкви типа этой под добрым отеческим покровительством Центра. «Центр» было новым словом, скорее даже кодом, обозначающим непосредственное расположение Проекта. Да, церкви вроде этой будут распространяться по всему свету по мере установления нового порядка, и, именем Бога и Иисуса, каждый должен будет впрячься и делать свое дело так, как делает свое Билли Спанглер. Никаких ублюдков типа слюнявого брата Брейдена. Ни в этой стране, ни в какой другой. Можно долго болтать о терпимости, о правах человека и всем таком прочем, но где-то надо остановиться. Если дать человеку слишком много веревки, он повесится на ней, поэтому дело христианского сообщества, посвященного Великой Новой Идее, добиться, чтобы у каждого было достаточно веревки, чтобы не слишком задумываться об ограничениях, и в то же время не слишком много, чтобы не искушать слабых или тех, кто не приспособлен к избытку чего бы то ни было.

Билли Спанглер сидел у стойки и смотрел, как новая девушка, Большая Эдна, укладывает кусочки яблочного пирога, оставшиеся не распроданными, снова по картонным коробкам, чтобы пекарня забрала их обратно и продала со скидкой, а Спанглер на этом заработал. Для этого ей надо было немного наклоняться, и каждый раз, когда она наклонялась, она немного краснела. На ней был лифчик, но не очень тугой, а ее груди были немного великоваты для ее возраста и для ее девического состояния. Хотя Спанглер не произносил неприличных слов, фразы из его простого детства иногда всплывали в его голове, вроде «пара зрелых титек». Пара зрелых титек, сказал он себе, наблюдая за ней, и девушка закашлялась и покраснела, прежде чем заговорить с ним, как будто слова, возникшие в его голове, были произнесены вслух.

— Что мне теперь делать с этими коробками? — спросила она.

Он велел оставить их на прилавке. Посыльный из пекарни заберет их утром.

А потом она спросила:

— Это все, мистер Спанглер?

— Да, — ответил Билли, — можешь снять свою униформу, если хочешь.

Она покраснела еще сильнее и слегка кивнула головой. Потом повернулась к нему спиной и стала копаться в своей сумочке в поисках ключа от туалетной комнаты, где девушки оставляли одежду, когда переодевались. У каждой из девушек был свой ключ, и всего было три ключа. Большая Эдна все никак не могла найти свой и уже начала впадать в панику, продолжая шарить по сумочке. А все дело было в том, что у нее там было слишком много всякого хлама. Она вывалила его на стойку, и Билли Спанглер засмеялся у нее за спиной, когда увидел все, что там было — почти весь косметический отдел из магазина тысячи мелочей, вплоть до бутылочки духов за 25 центов с изображением душистого горошка. Билли смеялся, но глаза его прилипли к ее заду и не отрывались все время, пока она продолжала свои неистовые поиски ключа. «Если бы эти габардиновые слаксы были на полразмера меньше, ей бы приходилось надевать их только с помощью мыла, правда». Билли оторвался от стойки, прошел вдоль нее к Большой Эдне и положил свою ручищу на ее плечо, потому что заметил, что она снова начала плакать, и нежно сказал ей: