Приключения Трупа - Валерий Пудов

Для перемены мест неживых открыли парки отменных машин. Внедрили и многократный бесплатный проезд по контрамарке. С поклонами снабдили их и талонами на бензин.

Столовые и рестораны для естественных отправлений и потех неумерших отменили, но пригласили всех в новые — для торжественных поминовений в тризне рано отошедших от жизни. Пищу и воду, что они не приобщили к расходу, в праздничные дни дарили нищему, но порядочному, а не упадочному народу.

Зрелища и прелести прекратили, чтобы все ходили озадаченные и не забыли в изящной красе об утраченных, которых крутили на колесе, дабы нетлеющие в оба глазели на достойных: слабых, но радеющих о деле покойных.

Упразднили и стадион: газон скосили, а скамьи для пробы пустили на изготовку рекордного черного гроба с особой окантовкой. Футбол заменили на кулачные бои и стрельбища, чтобы били не в гол, а в челюсти, и подстрелили ненароком тех, кто по срокам не утех заслужили, а ворон, полыньи или похорон.

Зато повсюду открыли музеи и следили, чтобы сорванцы посетили не трущобы, а дворцы, а ротозеи не спешили в сквер или к зазнобам на шуры-муры, но получили в пример образцы подобающей посуды и умирающей культуры.

Золото, серебро и драгоценности сохранили в неизменности, но по решению бюро изъяли у живых на медали и украшения для остальных. Крупное добро было расколото совокупно зубилом и молотом и по частицам и брошам ввернуто в петлицы усопшим и павшим лицам, пожелавшим сохраниться на виду в трупном ряду.

Грандиозный успех без нервозных помех всех важных начинаний правителя говорил об исполнении обещаний для каждого нежителя. Пыл отважного дарителя превосходил доброту и вселил в суету ветрил рвение сил и терпение могил.

Из пастбища сотворил кладбище и твердой мертвой рукой насадил на живой перегной гордый покой!

Поверить в такой поворот невозможно, как без потери измерить провода в никуда, но не секрет, что вера всегда непреложно, как мера за весом, идет за интересом, и не беда, что несёт бред, а отрада, что не ползёт задом наперед.

Верное обстоятельство, наоборот, умрёт, как старьё, без причины, а необъятная мертвечина оживёт и наберёт размах и без личины: её доказательство — крах и руины.

Выходило, что пора было признаться: трупное правление — не шило в рыло, нора и могила, а крупное достижение цивилизации. Оно не угодило тощему интересу, но послужило кормилом общему прогрессу. А заодно и породило полезные для любезной кончины почины.

Главное, уравнялись в правах мертвое и живое.

Зависть и страх отменялись, а славное, гордое и твердое умножались вдвое.

Жить теперь не соглашались так, словно прыть — зверь без края и никогда не умирает, а смерть привечали любовно и без печали, словно беда — не враг, а родная твердь или пустяк.

Покойники перестали слыть национальным меньшинством и попадали в хроники своим изначальным естеством и непростым для жильцов мастерством мертвецов. Захваченные кончиной обыватели не утрачивали причины для занятия карьерой, но наутро шустро затевали вторую — и удачнее первой. Получали втихую и посты повыше, и оклады не меньше, и наградные листы без фальши, и выходные наряды — новейшие, и не канаву им давали с глухим пустырем, а дом с крышей, и славу воздавали всем блестящую, как брызги, и женщины ласкали их, как дорогих, и чаще, чем раньше, при жизни.

На задворках всласть неслась поговорка:

— Умрешь, как вошь, за грош инспектором, а без дыхания попадешь в директоры и найдешь состояние!

Жильцу, признавали, безответная страсть — тюрьма, а мертвецу — несметная власть ума: нанесешь себе от обид удар — и дорогая сама, рыдая, как метель, прибежит к тебе в постель с розой в дар и — прекратит свое невнимание, снимая пеньюар и выполняя твое завещание под угрозой кар.

Предсмертное завещание — не вздохи под плавный аккомпанемент молчания, но главный документ эпохи трупного правления: закон для усердного и неотступного, без препон, воплощения.

Его применение предвидено, как в лупу, у самого Трупа на диараме - в предвыборной программе.

Особый декрет пролил свет чернил на эксперимент:

«Чтобы живые не желали невозможного и соблюдали тишь непреложного, подлежат официальному исполнению лишь роковые прощальные волеизъявления».

Результат декрета поражал умы, убивал наповал недостойных и, как после зимы лето, согревал кости покойных.

Недовольные собой и судьбой рассуждали:

— Не возьмешь тут живьем — ну и что ж, дадут потом!

И умирали без печали — и получали о чем мечтали.

Однако принимали закон двояко: нашлись и непокорные, которые утверждали, что он — крут и что «ни в жисть» не пойдут на поклон к «дошлым дохлым кривлякам».

И спорили окольно и непристойно:

— За что тем, несвежим собакам, почет? Не много ли воли у покойных над беспокойными? И зачем же напряжение мозгов, коли конец неизбежен у жильцов, а любой мертвец, что блюдет покой, превзойдет по достижениям тех, кто идет вперед и кует успех рукой?

На это представители власти возражали:

— Жители света — части строя, а покой — строй. Едва ли живое перешагнёт род и гнёт невзгод. А полёт кончины — далее любой вершины. Оттого-то люди — болото и не судьи, а смерть — круговерть гор и приговор!

Казалось, что — убедительно.

И подтверждалось — практикой.

Но непокорным представлялось спорным и — тактикой.

А у повелителя открывалась поразительная вялость, и волнение населения — распалялось.

И так, из атак на завещание, разгоралось неподчинение и разрасталось — восстание.

Правление мертвеца зрело томительно, как возбуждение скопца, но пролетело стремительно, как оскопление жеребца.

О времени его говорили несмело или ничего: одни оценили трупные дни в год, другие усмотрели — смутные недели, а третьи, злые, вопили, что переворот угас за час всего и меньше того.

Поклонники покойника при ответе городили идиллии и заметили, что срок — немал, как мощнейший вал, что даёт струю, прёт вброд и в гору и не истёк и по сию пору.

Размеры превозносили, но о силе веры голосили, что — чиста:

— Неспроста получили наказ: не верьте в рассказ о смерти — верьте на глаз! Хорошее прошлое грубо губят плохие живые губы!

И продолжали — без вуали:

— Чуть запылится путь покойных, клеймят их, как жуть из ям помойных. И верят нА слово, что тело к нам из-за границы заслано. А наберёт мёртвое дело оборот — в могилу норовят перед распростёртыми поклониться и кричат, что сила не истлела, а, как чудо-птица, перья переодела и в полёт оттуда стремится. И сулят без потерь успех, и хрипят, что чудодеи из святых и теперь живее всех живых, ибо с нимбом и смеют покуситься на то, что для других — и темница, и пыточная рея, и стена, и плато, и несбыточная затея, и не одна, а сто!

— Так и случилось с бездыханным новатором, — подхватывал агитатор за агитатором: — и милость даровал окаянным, и естество, и право, и апории, а провокаторы и простофили учинили скандал и за пустяк свалили его в канаву истории. А по какой причине? Чтобы под «упокой ныне и присно» на могиле спрыснуть реставрацию, надругаться у гроба над командирами и остаться в трущобах сирыми!

И согласным, и несогласным было ясно: переворот потряс народ.

Но унылый рассказ вяз в вёрсты длиннот.

А иное мнение о мёртвой идее, без сомнения, было вдвое длиннее.

Однако история — не апория, которая ведёт наоборот.

История бремя двояко несёт — огород плетёт, но зовёт — на укорот:

— Время, вперёд!

XXYIII. СВЕРЖЕНИЕ ГЕНИЯ

Отстранение Трупа от правления затевали не глупо.

Собирали в группы население и объясняли понемногу, что они потеряли дорогу к лучших крохам, а отыскали - к колючим чертополохам.

С подвохом шептали, что дни протекали — плохо.

Магистрали изображали беспутицей, а пролом называли - улицей.

И за каждым углом протяжно рыдали, что устали мучаться.

Кричали, что с мертвецами нет проходу и сладу, что лежат они штабелями на складах и автострадах, стоят невпопад в очередях, сидят на площадях, висят на столбах и оградах.

Объявляли, что сроду не вдыхали столь затхлого смрада, что от запаха такого и боль гаже, и даже свет — нездоровый.