Лавина - Милош Крно

Он подумал, что вот-вот начнет нормальную жизнь; он хотел честно работать — и вдруг… Лицо его приняло жалкое выражение. Он был готов заплакать. Нет, Сокол не имеет права возвратить его в прошлое! Он хочет очиститься, хочет стать другим человеком.

Пудляк побледнел как полотно. Сердце его сильно билось, на лбу выступили капли холодного пота. Он судорожно сжал револьвер и сделал шаг назад, но вдруг обернулся и снова проскользнул в землянку. Его маленькие глазки избегали взгляда Сокола, который со страхом смотрел на руку Пудляка. Сокол открыл рот, но, скованный ужасом, не издал ни звука.

Пудляк прикрыл за собой дверь и, зажмурившись, выстрелил раз, другой. Сокол свалился к его ногам с простреленной головой, но Пудляк, казалось, ничего не видел. Он хотел выбежать, но судорога свела ему мышцы ног, и он не мог двинуться с места. Зубы его стучали, на теле выступил холодный пот. Белый мертвый взгляд вытаращенных глаз Сокола был устремлен в лицо Пудляка.

Через несколько секунд судороги прекратились. Пудляк выстрелил еще раз и сунул револьвер в карман. Скользнул глазами по трупу, ударом кулака распахнул дверь и бросился по тропинке вниз.

Совершенно обессиленный, он упал на влажные листья, схватил пригоршню и вытер сапоги, потом прижался лбом к земле и Громко вздохнул:

— Господи, боже мой, прости грешника! Но я хочу жить, жить, понимаешь? Я только защищал свою жизнь. Смилуйся надо мной!

Он долго лежал на размокшей земле, лежал ничком, чувствуя запах прелых листьев и острый аромат хвои.

Тихо и незаметно (так, наверное, медведь ходит по здешним лесам) подкрался вечер. Давно уже зашло солнце, и на горные луга ложился мокрый снег. Пудляка пробрал холод, и он медленно встал. Долго разминался, а потом глубоко вздохнул: все-таки все кончилось хорошо:

Он испытывал сильную усталость, но больше не дрожал. Потихоньку начал спускаться вниз, в направлении землянки членов национального комитета. Он должен их увидеть, должен взглянуть в лицо живому человеку. А потом он бросится на подстилку из омелы, зажмурит глаза, молча будет думать о новой жизни и крепко, крепко спать.

5

Солнце стояло высоко над горами, когда Душан Звара снова отправился в путь. Он поднял голову, как будто что-то вынюхивая, и напряг слух. Где-то поблизости журчала вода. Он свернул вправо, быстро соскользнул по тропинке вниз. И действительно, над ним била из скалы серебряная струйка; вода звенела, падая с метровой высоты на каменную плиту.

Он жадно подставил руки. Вода текла ему за воротник, но на это он не обращал внимания. Пил жадными глотками и с наслаждением чувствовал, как холодная влага проникает внутрь, как начинает играть в жилах кровь. Он тяжело дышал, хватая открытым ртом влажный воздух, и стонал от наслаждения, утоляя жажду.

Когда он залег с партизанами у Приевалки, пуля попала ему в бедро, но он продолжал вести бой. Стрелял он хорошо, как будто был не студентом, а опытным солдатом-фронтовиком. Диск автомата, который он взял у убитого партизана, когда у него кончились патроны, он так и не расстрелял до конца, потому что его оглушила мина и он потерял сознание. Когда он пришел в себя, вокруг него лежали убитые партизаны. Их было много, но тот, веселый, смуглый, с усиками, еще подавал признаки жизни. Головы некоторых были разбиты ружейными прикладами. Немцы прорвались. Наверное, они сочли его убитым, раз он остался в живых.

Это произошло вчера утром. Он долго лежал там, потом полз в глубину леса, передвигался на четвереньках, страдая от голода, жажды и острой боли в ноге. Иногда ему казалось, что он слышит чью-то речь, и тогда он замирал без движения. Что, если это немцы или гардисты?

«Хоть бы кость оказалась не простреленной», — подумал он, напившись вдоволь.

Он вздрогнул, услышав шум: из-за сгнившего красноватого пня выбежала козуля. Он опустился на колени и хотел снять с плеча автомат, но козуля ушла, и он бессильно оперся о пень. Ему так хотелось чего-нибудь теплого! Но ведь стрелять он не может. Кто знает, нет ли в Стратеной немцев?

Что он за герой? Герои должны более стойко переносить страдания. А он набрасывается на воду, как хищник.

Достаточно нескольких глотков, чтобы он почувствовал себя счастливым. Нет, герой не вел бы себя так.

Что это он, собственно, выдумывает? Он и не хочет быть героем. Что он такого совершил? Сначала подполье, потом тюрьма, пропаганда среди солдат, статьи, стихи, радиопостановки. И в самом деле, ничего замечательного, ничего из ряда вон выходящего. И стрелять-то ему пришлось всего один раз, за что он едва не поплатился жизнью. Случайно выпутался, совершенно случайно. Нет, он не герой. Его судьба — всего лишь капля в море других судеб.

Ощущая тупую боль в области сердца, он прошептал:

— С восстанием покончено!

Слезы показались у него на глазах. Неужели все было напрасно? Вместе с последними сожженными землянками догорело его воодушевление, а в мутной воде Погорелки утонула его радость. Ему остается только одно: месть.

Он отправился дальше. До вечера он должен добраться до Стратеной. Она где-то здесь, близко. Он понаблюдает за деревней и, если окажется, что немцев там нет, войдет в нее. По крайней мере поест теплого супа и вареной говядины. А может, там найдется и питьевой мед. Кто это давал ему рецепт? Нет, память отказывает ему! Хорошо бы ему попить и горячего кофе или молока, такого, от которого еще идет пар.

Под рукой у него что-то хрустнуло: спичечная коробка. Он открыл ее и отбросил: пустая. Ему показалось, что размер ее меньше обычного, поэтому он еще раз поднял ее. Ну да, немецкие спички. Made in Germany. Так, значит, они прошли и здесь!

Вырубка, по которой он прошел мимо старых рудников, была покрыта трупами. «И здесь шел бой», — подумал он и с отвращением отвернулся от лица убитого, обезображенного лисьими зубами.

Последние три часа ползти было особенно тяжело. Два раза он впадал то ли в дремоту, то ли в обморок. Он добрался до леска над Стратеной, погруженной уже в вечерние сумерки, и долго прислушивался: ему показалось, что в деревне все спокойно.

Серые лохматые облака, рассеянные по ноябрьскому небу, таяли в густеющей темноте. Душан долго смотрел на небо, зубы его стучали. Вокруг него стояла тишина, но вдруг он услышал крики немцев и завывание мин.

Перед его глазами взвились ввысь языки пламени. Горели окрестные леса, с неба по деревьям хлестали огненные молнии. Гора раскололась и низверглась в пропасть. А наверху, высоко-высоко в небе, гудел самолет с двумя большими красными звездами на крыльях.

Вскоре перед самым носом Душана дорогу перешла козуля. Она легко и спокойно перебирала быстрыми ножками, и Душан удивился: почему все, что произошло, не испугало ее? Стоя на коленях, он тяжело дышал, борясь со сном. Ему казалось, что каждая ресница весит полкило — такими тяжелыми были его веки.

Он напряг слух. Нет, он не слышал стрельбы, и гроза не бушевала над его головой, и лес не был охвачен пламенем. Наверное, он потерял много крови, устал до смерти. Конечно же, у него горячка. Он лег на бок, положил голову на баранью шапку, еще мокрую от дождя, и крепко заснул.

Ему снилось, что немцы тащат его вниз в Капустниское, ведут на суд. Люди смотрят на него и шепчут: «Это из-за нас». А Душан горд, что может страдать за них. «Держитесь!» — кричит он им, а немцы сердито топают сапогами, замахиваются на него плетками, но под строгими взглядами людей руки их бессильно опускаются. Потом кто-то громко произносит его имя. Мариенка бежит к нему, бросается на шею и целует в губы.

Проснувшись, Душан обнаружил, что лежит в мягкой постели, среди полосатых голубых перин. Через окошко в комнатку с большой побеленной плитой заглядывало небо стального цвета. Он вытянул руки из-под перины: на них были чистые повязки. И нога его тоже перевязана. Он чувствовал себя разбитым и очень голодным.

Повернув голову, он увидел валяющиеся на полу соломенные тюфяки, одеяла, всюду была разбросана солома. На одном из стульев рядом с его кроватью стоял кувшинчик с молоком. У него потекли слюнки, и он едва не вскочил.

Заскрипела дверь, и в комнатку ввалился плечистый светловолосый молодой человек в голубом лыжном свитере с белыми оленями — Мишо Главач.

— Душан! — закричал он. — Как ты себя чувствуешь? Тебя нашли без сознания. Нога у тебя прострелена, но… — он махнул рукой и добавил тоном знатока: — Это ерунда. Я тебя уже перевязал.

Душан улыбнулся. Правда, эта улыбка далась ему с большим трудом, потом указал рукой на стул:

— Дай-ка мне, пожалуйста, это молоко.

Мишо вложил кувшинчик в его обвязанные руки и принялся наблюдать за тем, как жадно пьет Душан. Он покачал головой и засмеялся:

— Я нашел у тебя всевозможные болезни, но мне и в голову не пришло, что ты голоден. — Он сел на край постели и принялся торопливо рассказывать: — Знаешь, отсюда немцы вчера ушли… В Длгую. А я здесь прятался в чулане. Почти два дня, представь себе! Из Бистрицы убежал. Там я помогал в больнице… Но скажу тебе правду, — продолжал он, понизив голос, — ты мой последний пациент. Знаешь, если немцы снова придут, я уйду в сторожку… Вначале было лучше, много знакомых, а теперь днем с огнем не сыщешь интеллигента. Все какие-то неизвестные личности…