Королева Виктория — охотница на демонов - А. Мурэт

После церемонии бракосочетания во дворце последовал свадебный завтрак; перед ним у них было несколько минут, чтобы побыть вместе — их первые мгновения наедине в качестве мужа и жены. Потом они отправились в Виндзорский замок — по улицам, все еще заполненным людьми, желавшими им счастья, пока, наконец, много позже они не остались одни, и он придвинул высокий табурет вплотную к кровати, и прижал ее к себе, и они поцеловались. На следующее утро, проснувшись (хотя спать им почти не пришлось), она повернулась, чтобы посмотреть на Альберта и едва поборола желание его разбудить. Позже она записала в дневнике фразу «он выглядел таким прекрасным, рубашка была расстегнута, обнажая его шею, и это было так красиво».

Короче, они были безумно счастливы, и живи они на необитаемом острове — с населением из двух человек, — вряд ли между ними возникла бы хоть малейшая размолвка.

Однако Викторию призывали ее обязанности. Они нависали над ними. Их медовый месяц был таким коротким, всего три дня, и под его конец — долг призывал — в отношениях семейной пары обнаружились проблемы.

Например, она узнала, что принца Альберта раздражало, что он не получил полного доверия у нее как монарха. Когда она встретилась с лордом Мельбурном для обсуждения государственных дел, принца Альберта не пригласили присоединиться к ним, ему также не разрешалось заглядывать в бумаги государственной важности, которые отнимали так много ее времени — не говоря уже о том, что ей было рекомендовано не сообщать ему об угрозе со стороны демонов.

Иногда они спорили по этому поводу. «Мой дорогой, мой любимый, — сказала она однажды в одну из таких бесед, стараясь успокоить своего мужа, который вдобавок к ощущению, что он лишний, чувствовал еще тоску по родине, — англичане могут испытывать такую ревность к иностранцу, что они воспринимают его как вмешательство в управление их страной». (И пару раз она вспоминала видение юного Джона Брауна.)

Впрочем, это были мелкие пустяки, и Виктория говорила себе, что она, скорее всего, только из-за своей очевидной молодости и возможной неопытности в роли монарха придает им больше значения, нежели они того стоят. Это ведь были всего лишь проблемы роста; они скоро, так или иначе, закончатся, и они несоизмеримо малы в сравнении с той великой любовью, которая продолжала расцветать между ними. Иногда она только и ждала, когда закроет дверь в их комнату, положит голову к нему на грудь, и уже будет не королевой Викторией, правительницей Британской империи, а просто Викторией, женой Альберта. И она чувствовала, что в мире нет ничего, что дало бы ей большее удовольствие, и те моменты были самыми счастливыми в ее жизни, и за них ей следует вечно благодарить судьбу. Ничто, думала она, не может омрачить это счастье.

Грустно, но последующие события сделали именно это.

XXI

Королева была в неописуемом смятении. «У меня нет желания быть беременной, — восклицала она. — Абсолютно никакого». Она уставилась на Альберта взглядом, не оставлявшим ему сомнений в том, что видит в нем виновника этого несчастья.

— Это просто отвратительно, — распалялась она, — худшего несчастья для меня нельзя и придумать. Эта беременность послана, чтобы омрачить мое счастье. О-о, как мне хотелось наслаждаться жизнью с тобой хотя бы полгода, мой любимый. Но забеременеть за несколько коротких недель безмятежного супружества, это и в самом деле слишком. Как для женщин это вообще может быть желанным?

Они были женаты не так уж долго, Альберт знал, что в подобном состоянии ее лучше не прерывать и не произносить никаких слов утешения. Он знал, что ее гнев, как бурное пламя, стихнет сам, выдохнувшись, хотя ему редко доводилось видеть вспышку такой силы. «А что, если мои мучения вознаградятся только мерзкой девчонкой? — бушевала она дальше. — Да я просто утоплю ее!»

Тут Альберт уже не выдержал. «Хватит, Виктория, замолчи, — сказал он, придвинувшись и положив руки ей на плечи, что заставило, наконец, успокоиться эту гневливую королеву, — это совсем не надлежащее чувство для будущей матери».

— Ах, Альберт, — резко отклонилась она от него. — Опять ты с этим своим надлежащим. Я заявляю: твои мысли насчет надлежащего и не надлежащего волнуют тебя больше, чем здоровье и благополучие твоей собственной жены.

— Нет, нет, моя дорогая, — защищался он, — это ведь только потому, что обычно… как бы это сказать… — общепринято для женщины, ожидающей ребенка, встречать эту новость с неким подобием радости.

Это рассердило ее еще больше, щеки у нее просто запылали. «Обычно, Альберт, — слово не для меня. Если ты хотел иметь обычную жену, то тогда, позволь сказать, тебе было бы лучше оставаться в Германии».

Она уставилась на него, ожидая ответных возражений, на что он не пошел, продемонстрировав сдержанность, дипломатичность и немалое самообладание.

Возможно, подумалось ему, он сумеет загладить вину. И, надо сказать, во многом благодаря именно ему она оставалась бодрой, сильной и здоровой телом и душой во время той проклятой беременности и потом, после родов, когда 21 ноября 1840 года, в темный, серый день (с налетавшим дождем и ветром, не разгонявшим дым, который валил из каминов, сгущая и без того плотный, влажный воздух), после двенадцати часов мучительных усилий Виктория родила их первенца. Она сильно страдала от болей, но переносила их, как сказал ей позже Альберт, весьма стоически.

Девочка.

Когда все закончилось, Альберт сел у ее кровати. Он не дал придворным дамам возможности суетиться рядом, предпочтя сам вытирать пот с ее лба; нежно склонившись к ее розовеющим щекам, он шепнул ей: «Моя дорогая, ты должна пообещать, что не утопишь ее».

Еще не отойдя от пережитого напряжения и, как бы то ни было, разочарования из-за пола младенца, Виктория нашла в себе силы рассмеяться.

— Нет, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я обещаю, что не утоплю ее.

— Хорошо.

— Вместо этого я собираюсь сделать ее подкидышем.

Теперь пришел черед и ему рассмеяться.

— Ты был со мной, — сказала она, когда он отсмеялся, — ты прошел со мной через все это.

— Я всегда с тобой, моя любовь, всегда. Если бы я мог взять на себя все твои муки, я бы сделал это.

— Все-все?

Он сделал вид, что раздумывает.

— Ну-у… возможно, не все из них. Большую их часть. Некоторую часть. Немножко.

Она засмеялась. «Я выражалась неприлично, когда рожала, а, Альберт?»

— Боюсь, что да, моя дорогая.

Она покраснела. «Правда? И доктор слышал».