Другая Шанель - Альфонсо Синьорини

– Да, наверное… – шепчет Коко, опустив глаза, – кажется, что она говорит сама с собой. – Реакция на боль… На сильную боль…

Сама она пережила страдания, связанные с потерей Боя, не обращаясь к помощи высших сил. Коко привыкла надеяться только на себя.

– Рауль, – говорит она чуть позже к своему водителю, усаживаясь на заднее сиденье «роллс-ройса», – едем в церковь Сен-Жермен-де-Пре, в Шестой округ.

Об этой церкви Коко неоднократно слышала от Хосе Марии Серта. «Это одна из самых старых церквей Парижа, – говорил ей художник. – Один из ее нефов построен в одиннадцатом веке».

– Приедешь за мной ровно через двадцать минут, Рауль.

Коко входит в церковь впервые со времен монастырской жизни. Для нее все, что связано с религией, представляется ужасно мрачным. Она вспоминает, как монахини заставляли ее убирать в храме, вспоминает распятие… Однако этот храм, Сен-Жермен-де-Пре, совсем не похож на монастырский. Колокольня и неф носят следы романского стиля, арки кажутся величественными, но при этом они совсем не давят. «Отреставрировано Виктором Бальтаром» – гласит скромная надпись на табличке. Коко смотрит на главный алтарь и инстинктивно ищет глазами распятие. «А вдруг, – думает она, – именно у распятия находят успокоение те, кто приходит сюда?» Коко не решается присесть на одну из скамей, тянущихся длинными рядами. Она замечает священников. В руках у одних – молитвенники, другие перебирают четки. Все они гладко выбриты. «А ведь в этом сезоне модны усы», – не к месту думает Шанель. Ей нравится наблюдать за священнослужителями. Она замечает, как падре в черном одеянии с белым воротником направляется в исповедальню, расположенную в левом крыле. Коко видит его в профиль, и вдруг ее сердце сжимается. Ей знаком этот человек. Она уверена в этом, хоть он и изменился с тех пор, как она видела его в последний раз. Верхняя часть его черепа совершенно лысая, пушок, оставшийся на висках и затылке, поседел. А ведь раньше волосы у него были темными и густыми. Коко не в силах оторвать от него взгляда. Она не знает, что ей делать. По ее коже бегут мурашки, и даже прикосновение одежды становится неприятным. Желудок подпрыгивает, ей трудно сдерживать тошноту. Жюли, милая Жюли…

Коко следует за священником. Тот уже почти дошел до исповедальни. Она на мгновение видит его лицо, а потом падре решительно задергивает шторку. Это он, отец Дюбуа. Человек, воспользовавшийся наивностью ее сестры. «Он был очень мил со мной…» Эта фраза Жюли не идет у Коко из головы. Ей хочется крикнуть во весь голос, что «святой отец», сидящий в исповедальне, – всего лишь гнусное отребье. Этого будет достаточно, чтобы навсегда очернить его. Но она молчит. Ее отвлекает иная мысль: «А вдруг он раскаялся в содеянном? Или вообще предпочел забыть?» Новый приступ тошноты сжимает горло. Решено, она не станет кричать. Она подождет.

Отец Дюбуа, обесчестивший Жюли, остается в исповедальне чуть больше четверти часа. Затем он идет в глубину храма. В этот момент Коко подходит к нему. Она легко прикасается к его локтю:

– Могу я поговорить с вами, отец Дюбуа?

Священник кивает, взирая на нее с любопытством. Разумеется, он не помнит ее лица и удивлен, что этой женщине известно его имя. В ее глазах разлита тревога, которая передается и ему.

– Могу я называть вас Жюльен?

Отец Дюбуа тревожится все больше. Что от него нужно этой солидной даме?

– Конечно, если хотите, можете называть меня Жюльен.

Падре пристально смотрит на женщину, пытаясь отыскать хоть что-то знакомое в чертах ее лица.

– Не старайтесь. Вы не вспомните меня. Вы мне отвратительны, Жюльен. Я говорю это только потому, что моя бедная сестра в свое время не смогла вам этого сказать. К счастью, она просто не в силах была понять, какое отвращение может вызывать такой червь, как вы. А теперь прощайте.

Коко устремляется к выходу. Ей хотелось пробудить в этом мерзавце угрызения совести. Ее Жюли не заслужила забвения. Ведь мама так просила заботиться о ней…

– Можем ехать, Рауль.

– Вы были на мессе, мадемуазель?

– Нет, Рауль, ни на какой мессе я не была. Но, думаю, я принесла облегчение одной усопшей душе. Отвези меня на улицу Камбон.

Время, текущее сквозь пальцы

– Нет, я не говорю по-английски.

Коко не спеша едет верхом по гигантскому парку, окружающему просторное поместье Итон Холл, что в Северной Англии, на границе с Уэльсом. Рядом, тоже на чистокровном скакуне, гарцует Вера Бейт, близкая подруга Черчилля и всех власть имущих, а возможно, даже незаконнорожденная дочь кого-то из членов британской королевской семьи. Габриель нравится изображать полное непонимание. Ведь она француженка и, в конце концов, может себе это позволить. В данную минуту у нее нет никакого желания поддерживать беседу. На самом деле она прекрасно понимает все, что говорят вокруг, и могла бы ответить на вполне приличном английском. Но ей не нравится говорить на языке, которым она не владеет в совершенстве. В комнате, которую она обычно занимает в просторном дворце герцога Вестминстерского, уже стоит упакованный багаж. Она уезжает завтра. Коко знает, что она здесь в последний раз, что сегодняшний день – канун очередного маленького разрыва в ее жизни. Она любила герцога, а герцог любил ее. Но ее уже давно перестала занимать ловля лосося в полноводных лесных реках и прочие развлечения. Скоро, совсем скоро она распрощается с одним из самых влиятельных и богатых людей мира. Пятидесятилетний Вендор – последний из Гросвеноров, кузен короля Георга V, выходец из состоятельнейшего английского рода, восходящего своими корнями к Вильгельму Завоевателю. В девятнадцатом веке королева Виктория даровала деду Вендора, Хью Лупусу Гросвенору, третьему маркизу Вестминстерскому, титул герцога, переходящий по наследству.

Когда Вендор впервые привез Коко в Итон Холл в 1924 году, она не смогла сдержать своего восторга, как, впрочем, не смог бы сдержать и любой другой на ее месте.

– Я покажу тебе здесь все, – с улыбкой сказал Вендор, сидящий за рулем «роллс-ройса», – хотя боюсь, что вообще-то это невозможно.

– Невозможно? – удивляется Коко. – Наверное, это связано с семейными тайнами!

– О нет, дорогая, – отвечает ей Вендор, не отрывая взгляда от дороги, – никаких тайн, тем более семейных. Дело во времени. Даже если мы бы захотели осмотреть все мои владения из автомобиля, нам бы пришлось выехать в семь утра, а вернуться за полночь.

Однако до огромного замка, построенного в 1802 году прапрадедом герцога, Вендор и Коко добираются гораздо раньше полуночи. Коко, которой едва за сорок, находится на самой вершине мировой славы. Герцогу она посвятит почти шесть лет своей жизни. Шесть лет, проведенных в роскоши, о которых вряд ли можно сожалеть. Чего, например, стоит его яхта «Летящее облако» или «роллс-ройсы», которым он счет потерял.