Одинокий всадник - Курмангазы Караманулы

Снизу раздался глухой протяжный стон. Киикбай невольно глянул вниз. Бандит, видимо, окончательно пришел в себя и теперь, схватившись за куст обеими руками, пытался ползти вверх.

«Значит, и тебе хочется жить, кровопийца проклятый, — с неприязнью подумал Киикбай. — А разве о смерти мечтали Алдаберген, судья Ураз, Абдулла, Баймагамбет, Салык? Разве не хотел жить совсем юный Куспан? А сколько других людей, которых погубила твоя рука, хотели только одного — мирно трудиться, растить детей, радоваться синему небу и зеленым просторам степи?»

У парня перехватило горло и потемнело в глазах. «Жить ему, видите ли, хочется!..»

Киикбай опять взглянул на бандита; тот лежал без движения, но чувствовалось, что был еще жив.

«Не берет же его смерть», — зло подумал Киикбай.

Нет, он не радовался страданиям поверженного врага, но и жалости к нему больше не было в сердце. Перед глазами — Баймагамбет с простреленной головой, и в ушах звучали его слова: «Бывай здоров, братишка!» Вспомнился и Куспан, и его трудное предсмертное дыхание, и струйки крови в уголке рта, и то, как Киикбай зажимал его рану собранным в комок подолом рубахи; вспомнился предсмертный крик Абдуллы и то, как тащил его по земле перепуганный конь. И, посмотрев опять вниз, Киикбай с ненавистью подумал: «Хоть бы ты сдох, собака!»

Однако Кулбатыр, видимо, не собирался умирать. Он опять вцепился за куст, напрягся, подтянулся.

Оставив карабин там, где сидел, Киикбай спустился вниз и подошел к Кулбатыру. В глазах бандита уже не было мути, они смотрели осмысленно.

— Ты? — шевельнул губами Кулбатыр.

— Да, это я! — с вызовом бросил Киикбай.

— Эх!.. — прохрипел бандит; затем, почти вслепую, протянул руку к воткнутому в землю кинжалу. — Надо было тогда... вас обоих на месте...

Кулбатыр не успел дотянуться до кинжала. Киикбай выхватил саблю и полоснул его по голове. Затем дрожащими руками сунул саблю в ножны. Он старался не смотреть на Кулбатыра. Повернулся и, спотыкаясь, пошел прочь.

Он выбрался из ложбины, подобрал свой карабин, но посмотреть вниз у него не хватило сил.

Он двигался на восток, в том направлении, куда шел Кулбатыр, зная, что рано или поздно выйдет к людям.

Казалось, еще никогда Киикбаю не было так трудно. Эти несколько дней погони окончательно истощили его. Идя по следам Кулбатыра, он постоянно твердил себе, что должен настичь врага во что бы то ни стало и наказать его.

И вот суд свершился. А в душе Киикбая не было ничего, кроме тоски. Нет, он вовсе не жалел Кулбатыра, все было сделано правильно: преступник уже давно объявлен вне закона. Но как бы ни старался, не мог отвязаться от видения окровавленной головы, она все время маячила перед глазами.

В полдень, когда солнце раскалилось так, будто собиралось сжечь все на свете, Киикбай уже с трудом вытаскивал из песка тонущие ноги, перевешивал карабин с плеча на плечо, закидывал его себе на спину, пока в конце концов не поволок его по песку за ремень.

Он падал, оскользаясь, несколько секунд лежал, переводя дыхание, потом поднимался и брел дальше. Наконец силы окончательно оставили его. Он упал под куст ивняка, встретившийся на пути, мучительно долго развязывал горловину бурдюка, потом бросил в рот несколько черемуховых ягод и опять завязал горловину: даже есть уже не хотелось.

Усталость поборола его. Он даже не заметил, как задремал, а когда пришел в себя, почувствовал такую жажду, что казалось, в жилах высохла вся кровь.

Он сел, положил бурдюк между ног и начал бить по нему прикладом винтовки. Удары были редкими и несильными — на большее сил просто не хватало. В результате получилось два-три глотка слишком густого сока, утолившего жажду. Тело было совершенно разбитым, и очень кружилась голова. Но он все-таки поднялся. Нагнулся за карабином и чуть не упал — такая слабость.

Он шел и шел, едва переставляя ноги, спотыкался и падал. Уже не стало сил выбрасывать вперед руки, чтобы опереться на них, а потому шмякался в песок прямо лицом, и лицо горело от мелких ссадин.

Он не заметил, когда потерял сознание и упал. Не помнил и того, сколько пролежал в забытьи, но, судя по уходящему на запад солнцу, довольно долго. Может быть, это случилось как раз вовремя, потому что теперь Киикбай наконец стал более или менее осознавать и себя, и все окружающее, до этого мысли путались, и он порой забывал, куда и зачем идет.

Он решил подняться на высокий ближайший бархан и оглядеться. Однако хотя в мыслях и прибавилось ясности, сил от этого больше не стало. Ноги упрямо скользили по песку, не желая подчиняться хозяину. В конце концов, изранив ладони, он на четвереньках, цепляясь за редкие попутные кусты, сумел-таки взобраться на вершину, но то, что представилось его глазам, отняло у него, казалось, последнюю надежду. Кругом, куда ни глянь, были все те же коричневатые пески с острогорбыми барханами. У подножий, а иногда и на их склонах темнели нечастые островки растений.

Киикбаю неожиданно пришло в голову, что он заблудился, что даже назад дороги не найдет. Он не знал, где остался Кулбатыр и где теперь находится сам.

Он уселся на гребне холма и некоторое время сидел, закрыв глаза. Он должен выйти из этих проклятых песков. Должен хотя бы для того, чтобы сказать людям: «Живите спокойно, враг больше не потревожит ваших очагов, и нигде не поднимется плач над безвременно ушедшим от руки злодея кормильцем!»

И опять был долгий-долгий путь. Опять Киикбай падал и поднимался, опять с трудом вытаскивал из песка ноги, пока вдруг не заметил, что под ним давным-давно твердая земля.

Наступили сумерки. Киикбай оглянулся и увидел, что барханы остались позади, что здесь, где он стоял, начинается степь.

Теперь уже нельзя было останавливаться, теперь он знал, что до жилья совсем недалеко. И все-таки, когда в сгустившихся сумерках увидел вдали огонек, не поверил в его существование. Он ошарашенно смотрел на этот огонек и с тревогой думал, что все это ему опять мерещится.

Собрав последние силы, он кинулся вперед, не разбирая дороги. В конце концов ему удалось рассмотреть, что это языки пламени, вылетающие из глиняной печки, сложенной возле юрты.

22

Аул, до которого Киикбай добрался прошлой ночью, он покинул, отоспавшись, только около полудня. Конь, одолженный здесь, был невысок, но ходок, и хотя Киикбай не очень спешил, к вечеру достиг южной окраины Карагандыкумов, тех самых мест, где их отряд, преследуя Кулбатыра, ночевал в первый день.

Поплутав с полчаса между барханами, Киикбай вышел к подножию холма, с которого он наблюдал, будучи в карауле, восход солнца. Теперь и дорогу к оврагу найти было совсем не трудно. На дне оврага по-прежнему говорливо журчал ручей, и парню, как и в прошлый раз, он показался маленьким чудом в песках.