Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

туман, волнами поднимался тошнотворный запах. Подъехав поближе и взглянув на монаха, приор едва не вздрогнул от испуга: Ремигиус был похож на скелет, обтянутый дряблой кожей. Одежда его напоминала грязные лохмотья, ботинок и вовсе не было. Сейчас ему шел уже шестой десяток, он всю свою жизнь прожил в монастыре Кингсбриджа, и никто никогда не учил его, как можно жить без удобств. Филип заметил, как тот вытащил из кучи хлама пару кожаных ботинок и стал внимательно рассматривать их. На обеих подошвах зияли огромные дыры, но Ремигиус такими глазами смотрел на них, словно ему удалось откопать зарытые в землю сокровища. Он уже собрался было примерить их на ногу, когда вдруг увидел Филипа.

Старик выпрямился. На лице его, как в зеркале, отражалась тяжелая внутренняя борьба между жгучим стыдом за содеянное и откровенным вызовом приору. Еще мгновение он смотрел прямо в глаза Филипу, а потом сказал:

— Ну что, радуешься?

— Нет, — мягко ответил приор. Его давний враг являл собой настолько жалкое зрелище, что он не мог испытывать к нему ничего, кроме сострадания. Он слез с коня и достал из седельного мешка бутыль с вином. — Просто приехал предложить тебе немного выпить.

Ремигиус поначалу решил было не принимать ничего от Филипа, но чувство голода оказалось сильнее его воли. Поколебавшись, он вырвал бутыль из рук приора, с некоторым подозрением понюхал вино и жадно присосался к горлышку. В мгновение ока наполовину заполненная бутыль оказалась пустой. Тяжело дыша, он опустил ее и слегка качнулся.

Филип взял у него из руки бутыль и спрятал ее в мешок.

— Хорошо бы тебе теперь чего-нибудь поесть, — сказал он и достал кусок хлеба.

Ремигиус, уже не раздумывая, взял его и стал торопливо запихивать в рот. Видно было, что он уже несколько дней ничего не ел, а уж о нормальной еде и вовсе, наверное, забыл. А ведь он может скоро умереть, подумал Филип, и если не от голода, то от стыда.

Ремигиус проглотил последние крошки.

— Хочешь вернуться? — спросил его Филип. И услышал, как за спиной глубоко вздохнул Джонатан. Тот, как и многие в монастыре, мечтал только об одном: никогда больше не встречаться с предателем. Он, наверное, подумал, что я сошел с ума, мелькнуло вдруг у приора.

— Вернуться? В качестве кого? Какую должность ты мне предложишь?

Им обоим показалось на миг, что перед ними прежний Ремигиус.

Филип печально покачал головой и сказал:

— Больше никаких постов ты в моем монастыре занимать не будешь. Возвращайся простым монахом. Проси Господа, чтобы он простил тебе твои грехи, и живи остаток дней своих в молитвах и раздумьях, готовя душу свою к вознесению на небеса.

Ремигиус откинул назад голову, словно готов был с презрением отказаться от предложения Филипа, но никакого ответа не последовало. Старик лишь открыл рот и тут же закрыл его, опустив глаза. Приор спокойно стоял, выжидая, что будет дальше. Молчание длилось долго. Филип даже затаил дыхание. Когда Ремигиус вновь поднял голову, лицо его было мокрым от слез.

— Да, пожалуйста… отец, — всхлипывая, сказал он, — я хочу вернуться домой.

Филип почувствовал в груди радостное волнение.

— Тогда вперед, садись на мою лошадь.

Ремигиус был ошеломлен.

— Отец! Что ты делаешь? — не выдержал Джонатан.

Филип повернулся к старику:

— Идем, идем, делай, что я велю.

— Но, отец, а как же ты? — Джонатан не мог поверить в происходящее у него на глазах.

— Я пойду пешком, — сказал Филип. — Кто-то из нас должен.

— Так пусть Ремигиус и идет! — уже кричал юноша.

— Да нет уж, пусть едет, — ответил приор. — Он сегодня угоден Господу.

— А ты? Разве ты не заслужил сегодня похвалы Господней?

— Иисус говорит, что в раю всегда больше рады одному покаявшемуся грешнику, чем девяноста девяти правоверным, — ответил Филип. — Разве ты забыл притчу о блудном сыне? Когда он вернулся домой, отец его заклал упитанного тельца. Ангелы радуются слезам Ремигиуса. А самое малое, что я могу сейчас сделать для него, — это отдать ему свою лошадь.

Он взялся за уздечку и повел лошадь через свалку к дороге. Джонатан покорно следовал за ними, но вдруг остановился, спрыгнул на землю и сказал:

— Отец, пожалуйста, возьми мою лошадь, я пойду пешком.

Филип сурово посмотрел на него:

— Ну-ка садись и перестань спорить, лучше думай над тем, что происходит и почему.

Джонатан, явно озадаченный, вновь вскочил в седло и больше не произнес ни одного слова.

Они повернули на Кингсбридж. До монастыря было миль двадцать. Филип шел пешком, он чувствовал себя победителем. Возвращение Ремигиуса затмило неудачу с каменоломней. «Я проиграл в суде, — думал он, — но там речь шла только о камнях; а приобрел я куда более ценное. Сегодня я завоевал душу человека».

III

Свежие спелые яблоки плавали в глубокой бочке, подставляя свои красные и желтые бока жаркому солнцу, отражавшемуся в воде яркими искринками. Непоседливая Салли, которой пошел уже десятый год, склонилась над краем бочки, скрестив руки за спиной, и попробовала поймать яблоко зубами.