Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Она походила вокруг тела взад-вперёд с тревогой, опасаясь, что то была уловка, боясь, что убила его, содрогаясь от страха, что всё же — нет. Пелл неподвижно развалился, подмяв под себя раздавленные растения. Что если он притворяется, надеясь подманить её ближе? Розмари с угрозой занесла топор повыше и замерла, сохраняя абсолютную неподвижность. Не чересчур ли громко она дышит? Сжав губы, задышала через нос, чувствуя, как к горлу медленно подкатывает удушье. Лицо мужчины по-прежнему было скрыто в траве, голова отворочена в сторону. Как долго Пелл готов пролежать там, надеясь, что она подойдёт как можно ближе, в расчёте на то, чтобы приподняться и утянуть её вниз? Розмари стиснула зубы, заставляя тело довольствоваться скудным притоком воздуха. Всю её, с ног до головы, по-прежнему трясло крупной дрожью. Дышит ли он? Зыркнув на мужчину, увидала, как спина того медленно движется в тон дыханию, поднимаясь и опадая. Он был жив. Оглушённый ударом — или прикидывающийся таковым.

Она покрепче сжала топор. Лучшая из возможностей покончить с ним. Один хороший удар в затылок, да покрепче и потяжелее, так чтобы сокрушить наверняка, и дело сделано. Подняв оружие, женщина скрепила всю свою волю, желая шмякнуть мужчину обухом по голове. Но не смогла. Пальцы распадались пожухлой травой, расплетались раскрутившейся пряжей.

— Мама! — Протяжный вопль чистого ужаса. Гилльям! Малодушие восторжествовало победу. Развернувшись, Розмари дала дёру, как и была, с топором в судорожно сжатой руке, оставляя Пелла лежать лицом вниз в зарослях высокой травы.

Гилльям стоял перед коттеджем, и когда она наконец дотянулась до него, тот исходил неудержимым воплем. Держа руки вытянутыми от тела, и ладони его дико тряслись. Подлетев к нему, Розмари заключила сына в объятия. Детское тельце было словно одеревенелым, и малыш продолжал кричать, как если бы даже присутствие вновь возникшей рядом матери не могло утешить его.

— Мама, мама, тебя не было! Ты исчезла! Исчезла!

Кот объявился внезапно, утешающе обвившись вкруг лодыжек, и она ослабело осела вниз, растратив последние силы.

— Нам нужно убираться отсюда, — прошептала им обоим. — Ш-ш-ш. Тише. Надо идти сейчас, прямо сейчас же. И ты тоже, кот. Давай же.

— Куда? Куда мы идём, мам? — Гилльям едва-едва, с трудом выдавливал слова.

— Мы собираемся в гости. Мы навестим, мы повидаемся… Гостей. Ты увидишь, ты поймёшь. — Куда ей пойти? Куда ей податься, чтобы не попасться Пеллу? Она усадила к себе Гилльяма, несмотря на пульсирующее болью колено. Преимущество. Покуда она спасалась от Пелла, даже не чувствовала боли. Теперь же та вскипала в такт сердцебиению, всплеском расходясь по ноге аж до бедра. Впрочем, она выдержит, должна выдержать и её, как и всё остальное.

Розмари оставила мешок со скарбом около хлева. Ухватив его, она продолжила ковылять. Даже не думая, пойти глянуть, сидит ли ОН уже или по-прежнему растянулся неподвижно. Гилльяму не нужно видеть отца в таком виде. Куда пойти, куда идти? Кто из её друзей заслуживает поиметь на свою голову проблем и забот, что идут в пару с ней? Сбежать к Хилии, надеясь, что муж той окажется дома, как раз чтобы удержать Пелла от убийства? Пойти к Серран? Нет, престарелая женщина будет напугана до смерти, если вопящий Пелл заявится к ней, ломая всё вокруг.

В конце концов, она последовала дорогой к краю утеса, прихрамывая всю дорогу на пути в город. Гилльям, прижатый к бедру, Мармелад, следующий по пятам, — и топор в руках, аккурат за спиной ребёнка. Обещанный дождь разразился, когда Розмари ещё шла пешком, нежный весенний дождь из мельчайших капелек. На окраине города кот уселся на землю. Розмари оглянулась на него. Дождевые капли поблёскивали, запутавшись в кошачьих усах.

— Разве ты не идёшь с нами?

Собаки. Здоровенные псины стоят громадных собак. Ты не увидишь меня.

— Я не могу вернуться вот так.

Я могу последовать. А могу и нет.

— Просто прекрасно.

Ещё одна вещь, из тех, что она не могла изменить. Эда, благослови и охрани его, помолилась она про себя. Остановившись, переложить топор в мешок, женщина продолжила спускаться с последнего холма и наконец вошла в деревню. Казалось, день стоял тихий и безмолвный. Из небольшой гавани только самые мелкие лодчонки отважились выйти в море за уловом. Те, что побольше, ждали более благоприятного прилива. Невеликих размеров рынок только начинал расшевеливаться. С нарастающим ветром Розмари почувствовала запах свежего хлеба, — пекарня приступала к первой дневной выпечке. Она оглянулась к дороге, которой пришла сюда, но кота нигде не было видно. Ей оставалось только верить, что он и сам способен о себе позаботиться.

Не успела женщина достигнуть торговой улицы, как дождь всерьёз разошёлся, а усилившийся ветер заворошил юбки. Мальчик в руках задрожал, съёжившись и свернувшись калачиком.

— Кушать, мам, — промычал Гилльям; а пожаловавшись на голод в четвёртый раз, растворился в беспомощном плаче. Сердце её сжалось. Она и сама была голодна, но потрать Розмари сейчас монеты на еду, на что они будут жить завтра? Дождь уже проникал к телу, пропитывая одежду.

Она подошла к таверне, единственной на всю деревню, рядом с рыбной лавкой, где женщина впервые повстречала Пелла и тот ухаживал за ней. Те дни казались подобием песни, что когда-то была у неё на слуху, что-то насчёт юной глупышки, которой вскружил голову бессердечный поклонник. Долгие месяцы прошли с тех пор, как она пересекала этот порог, входя в двери; годы с той поры, как сидела у Таммана близ огня с кружкой доброго эля и подпевала хором менестрелю. На мгновение картины прошлого отчётливо встали перед глазами. Пламя отдавалось жаром на лице и в ногах, а спине, опирающейся на Пелла, было и так тепло. Он не пел сам, но, казалось, гордился ею, подпевающей другим. Те самые времена, когда она открыто бросила вызов матери, посмев быть с Пеллом, тишком прокравшись из постели и удрав сюда; как часто Розмари лгала ради того, чтобы быть с ним?

Было больно вспоминать, что всё это — обман.

Мать была права во всём. Хотела бы она теперь поведать той о её правоте.

Розмари с трудом заставила себя надавить на дверь и занести ребёнка внутрь. Было темнее, чем вспоминалось, но запахи оставались те же: густой рыбной похлёбки, и древесного дыма, и разлитого пива, и табака от курительных трубок, и подового хлеба. В это ранний час лишь пара клиентов торчала у стойки; и она, пододвинувшись к столу рядом с очагом, усадила Гилльяма. Хозяин собственной персоной сам подошёл к ним, пристально оглядев