Чумные - Максим Сиряченко

Ванесса представила, как Мартин заводит очередную проповедь, обвиняя Филиппа во всех смертных грехах сразу после того, как лекарь сошел с корабля на берег, или пока они несли Солта через деревню, и поняла, что прекрасно знает, как себя сейчас чувствует Филипп. У нее не раз случались перепалки со священником, и каждый раз на душе оставался мерзкий осадок. Ощущение всегда было таким, как если бы Ванесса битых полчаса доказывала прописную истину глухой стене. Стене из застывших нечистот. Только вот девушка никогда не упускала случая позлить священника, и она привыкла к таким «проповедям», а Филипп — нет.

— Никогда в жизни не видел таких фанатиков. — Подтвердил он ее догадки. — Удивительно, этот человек, весь рассыпающийся на глазах, как старая глиняная подметка, продолжает с таким фанатизмом вещать черт знает о чем.

— Вы с ним спорили?

— Почти нет. О том, где будет лежать пациент. На самом деле, я выслушал его обвинения и сказал, что будет по-моему, развернулся и ушел, да только с таким ощущением, будто бы я прошел прямо через свиноферму. — Ванесса после этих слов незаметно улыбнулась. — Да и какой смысл спорить с такими, как он? Мартин — пережиток прошлого, один ходячий альманах предрассудков, а разрушать предрассудки логикой — все равно, что толочь воду в ступе. Их нельзя опровергнуть разумными доводами, тем более во время спора, потому что они не опираются ни на разум, ни на действительность, предрассудки лежат вне реального мира. Они — как привидения, бесы, которые вселяются в человека и изводят его до смерти. И других людей тоже. Даже если ты не живешь предрассудками, это не значит, что ты не станешь жертвой слепой злобы и ненависти глупца, погрязшего в них. Вот об этом Солт как раз попросил меня предупредить вас.

— Вы хотите сказать, что он… опасен? Этот старый хрен?

— Следите за своей речью. Знатной даме не пристало выражаться.

— Извините…

— И да, эта старая твердолобая подметка, из дыр которой нескончаемым потоком сыплются предрассудки и религиозный бред, может быть опасна. Церковь никогда не любила алхимиков, тем более девушек, и мы с вашим отцом думаем, что вам может угрожать опасность. Но только в том случае, если мы опустим руки, и болезнь одолеет вашего отца. Я имею в виду окончательно.

— А… Что именно хотел передать отец? Ведь не только эти слова, верно?

— Вы ведь знаете, что ваш отец пользуется королевской милостью до сих пор? И что вас не трогает местная Церковь только потому, что вы — его дочь? Даже несмотря на то, что вы пользуетесь доверием местных жителей.

— Пользуюсь. Именно, что пользуюсь… Для меня это давно не секрет — королевская милость, с которой плавает мой отец, и то, что это благодаря ему и монарху я все еще жива. А про местных жителей вы зря упомянули, их мнение не имеет никакого веса. Если Церкви представится реальная возможность расправиться со мной и не быть наказанной, они сделают это, и мнение жителей ничего не решит. Доверие народа немногого стоит, каким бы искренним оно не было.

— Вы так считаете?

— Народ тоже любил монарха тогда, десять лет назад, — ее голос сделался жестче, — так же доверял ему. И, тем не менее, любовь к нему не помешала им устроить попытку переворота. Я имею в виду, что как бы все хорошо не было, всегда найдется причина, способ, которым Церковь натравит на меня всю деревню. Сейчас ситуация такая же. Отец меня оберегает. Не будет его защиты — Церковь спустит на меня всех собак, и мне придется скрываться в лесах. В лучшем случае.

— А вернуться вы бы не хотели? Я имею в виду, на родину, в королевство?

— Нет, и больше не спрашивайте меня об этом. — Отрезала Ванесса. — Давайте лучше сменим тему. Это не то, о чем я люблю поговорить летними вечерами за ужином при свечах.

— Полностью согласен.

— Филипп… Ну, тогда, когда я назвала Мартина старым… Старой подметкой. Вы назвали меня знатной дамой.

— Назвал, и, по-моему, вполне обоснованно.

— Но почему? Откуда вам известно о моем происхождении? Вам ведь все известно, так?

— Известно, но не все, а только то, что нужно знать. Кстати, вы сами только что проболтались вперед вопроса. Во-первых, да, ваш отец рассказал мне о вас все, что я должен был знать, еще до того, как он впал в полное беспамятство. Во-вторых, я вас узнал.

— Узнал? — Ванесса вспомнила, как ей показалось, что уже где-то видела алхимика, его одежду, слышала его голос, И поняла, что ей не показалось. Она тоже где-то видела Филиппа, как он — ее. Удивление в ней мешалось с недоверием.

— Да, узнал. Маленькая Ванесса Аретин, любимица всего двора, кроме тех, кто терпеть не мог маленьких детей. Я лекарь при дворе короля уже очень давно, и запомнил многих, в том числе и вас. Но должен признать, что вы сильно изменились. И внешне, и внутренне.

— Да, изменилась. — Признала Ванесса, мысленно думая, какое Филиппу есть дело до того, как изменилась с возрастом дочь его знакомого, пусть даже этот знакомый был первым адмиралом флота. — Тогда я была… Ну, как все дети в младшем возрасте. Всюду лезла, носилась по дворцу, как перепуганный заяц, смеялась так, что стаканы звенели. С тех пор десять лет прошло, Филипп. Люди меняются.

— Верно… — Филипп почувствовал, как его мысли о Солте перекликнулись с последними словами девушки, и что-то внутри него дрогнуло. — И все-таки я не думал, что судьба забросит вас так далеко. Не думал, что вы станете алхимиком в Бессмертными забытой деревне.

— Я не верю в судьбу. — Ответила Ванесса тверже, чем обычно. В ее голосе промелькнула искорка холода и обиды. Филипп понял, что задел ее за живое, но несильно. — Просто так легли кости. Кому-то везет больше, кому-то меньше, кто-то получает кару по заслугам, а кто-то незаслуженно, несправедливо, не по своим делам… Мне не повезло.

— Верно, не всем в этом мире хорошо. Иногда даже выть хочется от жалости к себе, от ярости, от бессильной злобы. — Он перехватил удивленный взгляд Ванессы, и так и не понял, что в них промелькнуло, какая тень отразилось на ее лице — презрение или сочувствие с пониманием. — Ну, а верите вы в судьбу или нет — это ваше дело. И дело это не столько зависит от вашего решения, сколько от понимания судьбы.

— А что, у судьбы есть еще какое-то понятие?

Филипп заметил, что в голосе Ванессы прозвучала заинтересованность. Он вспомнил маленькую Ванессу Аретин и невольно улыбнулся. Вот уж что не изменилось в этой девушке, в дочери его лучшего друга, так это природная любознательность и пытливость. Если она замечала что-то, чего не понимала и не знала, то тут же приставала с расспросами к старшим. Чаще всего это были ее отец и мать. Филипп немного подумал и решил, что не будет вредным удовлетворить ее любопытство.