Корсар - Клод Фаррер

Но Тома опять командовал:

- Заряжать по правому борту! Комендоры, смелее! Полный ход назад! По-прежнему по мачтам! И верно наводить! Марсовые левого борта, по вантам! Право руля! Потравить, блинда-шкоты! Бизань на гитовы! Комендор, товсь! Бортовой залп!

На этот раз команда поняла. Поднялся восторженный крик, покрывший грохот орудий. Тома-Ягненок не сделал поворота на другой галс! Он только притворялся и еще раз надул врага! Голландцы, видя неподвижность фрегата, не придержались к ветру, чтобы помешать его маневру, и, не придержавшись, не успели вовремя открыть своих батарей. "Горностай", выпустив залп, переходил теперь на правый галс и бросился под бушприт одного из судов, вместо того, чтобы пройти между обоими. Из-за дыма судно это почти ничего не видело, разве только огонь. И оно налетело на фрегат с такой силой, что разбило об него свой блинд, ватерштаги и гальюн и, кроме того, разнесло штаги, ванты и фардуны. Его фор-марсель упал вниз, увлекая за собой брамсель, грот-марсель и даже крюйсель, - иначе говоря и весь рангоут, главной составной частью которого является бушприт, без которого все остальное рушится. "Горностай", впрочем, тоже сильно пострадал от такого столкновения, так как все три его марселя также обрушились. Но тем не менее за ним оставалось большое преимущество: прицепившись, как сейчас, к носу судна, он мог пользоваться против него всеми орудиями правого борта, стоило их только перезарядить; оно же не могло бить по нему ни одной своей пушкой.

Тома, смеясь, как он умел смеяться, во все горло и с торжествующим лицом, широко разевая рот и скаля зубы, сказал Лук

- Не правда ли, этот корабль так же попадет в наши лапы, как и тот, набитый золотом, галеон? Луи кивнул.

- Да! - сказал он. - Но на этом корабле не такое золото, чтобы нас обогатить.

- Конечно! - ответил Тома, продолжая смеяться. - Скорее он разбогатеет, если, паче чаяния, ограбит нас!

Он захохотал еще громче, затем подошел к малуанским канонирам, возившимся над картузами и снарядами.

- Живо! - крикнул он. - Давайте залп! Затем хватайте все топоры, пики и палаши! Я вам отдаю на растерзание этого голландца, ребята! Берите его!

Но, говоря так, он думал, что обращается к своим недавним флибустьерам или к прежним корсарам; и те, и Другие с одинаковой радостью сражались вдесятером против ста, и те, и другие одинаково готовы были или победить, или погибнуть. Но теперешний его экипаж был Другого рода: хорошие ребята, правда, и малуанцы, но все же они мирные ребята, торговые, а не военные моряки. Поэтому, когда Тома предложил им взять на абордаж корабль втрое больший, чем фрегат, они заколебались.

И Тома заметил их колебание. Одним прыжком отскочил он к груде абордажных сеток и, прислонившись к ней спиной, оглядел всех своих матросов. Два стальных пистолета блестело в его вытянутых руках.

- Собаки, трусливые собаки! - завопил он, страшный в своей ярости: Слушайте меня! Вы беднее Иова, - я богаче Креза. У вас здесь, кроме собственной грязной шкуры, ничего нет, - у меня, в капитанском рундуке, семьсот тысяч ливров золотом. Ваши жены и девки в тепле, в ваших деревнях, - моя здесь, со мной, а кругом свищет картечь! Однако это я только что пожелал вступить в этот бой, в котором лично я ничего не могу выиграть и могу лишь все потерять. Но теперь вы будете драться, клянусь в этом своим кровавым флагом, который вьется там! Собаки, трусливые собаки! На абордаж! На абордаж, или я, я сам, вот этими руками...

Он не договорил. Глаза его, метавшие молнии, говорили за него, а поднятые в обеих руках пистолеты самым понятным образом поясняли угрозу.

В это время несколько голландских матросов, выбравшись из груды парусов и снастей, свалившихся на палубу, стали собираться на баке и открыли по матросам "Горностая" энергичную стрельбу из мушкетов. При первом же залпе упало четыре малуанца. Очутившись между этими мушкетами и пистолетами Тома и воочию убедившись таким образом, что смерть повсюду и что, стало быть, остается, волей-неволей, победить или умереть на месте, кроткие бараны вынуждены были прийти в ярость. Нагнув головы, рыча от страха и от гнева, они бросились на приступ корабля, огромный корпус которого возвышался над фрегатом. По счастью, обвалившийся и спутавшийся рангоут образовал как бы сходни. И морякам нетрудно было перебраться на вражеский корабль. Не прошло и четверти минуты, как Тома, оставшийся один на опустевшей палубе, увидел, что ребята уже на неприятельском баке и в яростном отчаянии дерутся с голландцами.

Тогда Тома, на время успокоившись в этом отношении, взобрался на кучу каких-то обломков и осмотрел поле битвы...

Положение не ухудшилось. Напротив, Тома увидел прежде всего конвоируемые суда, продолжавшие отступать и значительно теперь удалившиеся. Их можно было уже считать спасенными, так как бой еще продолжался около господина де Габаре, по-прежнему задерживавшего своими двумя кораблями пятерых голландцев, из которых ни одному еще не удалось высвободиться из этих крепких объятий. А с другой стороны, из прочих четырех неприятельских судов, атаковавших "Прилив" и "Горностай", тоже ни одно не было в состоянии успешно преследовать удачливый караван: каждый фрегат сцепился, корпус к корпусу, с двумя противниками, а оба остальных, получившие по залпу с "Горностая", метко направленному в рангоут, потеряли - кто грот, кто фок-мачту и слишком ослабили свой ход, чтобы считаться опасными преследователями. Несчастный "Прилив", по правде сказать, был в тяжелом положении, потому что его командир не сумел так удачно, как Тома, взять на абордаж голландца. Но, как ни казался он теперь разбитым и побежденным, выдержав на таком близком расстоянии ужасный обстрел противника, королевский фрегат все же так крепко сплелся и как бы спутался со своим противником, что тот на добрый час времени не мог рассчитывать освободиться от него и возобновить погоню.

- Все идет наилучшим образом, - крикнул развеселившийся Тома, обращаясь к Луи, все еще стоявшему на своем посту у гакаборта рядом с рулевым...

В то время, как он это кричал, открылась дверь ахтер-кастеля и появилась Хуана.

Прекрасная Хуана, в своем лучшем парчовом платье и так причесанная, напудренная и накрашенная, словно она собралась на бал, а не на сражение, очень спокойно вышла на палубу. Везде раздавались выстрелы. Пули, гранаты и картечь свистели повсюду. Но, очевидно, при осаде Сиудад-Реаля девушка привыкла к этой музыке, так как ничуть не обратила на нее внимания и с презрительным видом подошла к Тома, у которого дух захватило от волнения, когда он увидел, какой опасности она подвергается.

- Ну, - сказала она, - вы еще не кончили? Неужели вы еще не захватили это судно?

Тома, неподвижный и как бы окаменевший, пристально смотрел на нее. Она пожала плечами и сделала скучающую гримасу.

- Как долго! - продолжала она. - Какое жалкое сражение! Вы-то, прежде всего, что вы тут один делаете?

Он снял свою шляпу с пером, низко поклонился и бросил ее на землю.

- Я иду, - коротко сказал он.

И размеренным шагом, так же, как шла она, он направился к неприятельскому кораблю и поднялся на него, - не торопясь, спокойно, не вынимая шпаги из ножен.

Как раз в этот миг голландцы, объединившиеся наконец и выпутавшиеся из баррикад, образованных упавшим такелажем, начали теснить с барабанным боем малуанских ребят, которых было втрое меньше. "Горностай", в свою очередь, не на шутку рисковал быть взятым на абордаж.

Но на фор-кастеле, позади готовых бежать матросов внезапно выросла фигура Тома...

Он крикнул:

- Ягненок пришел на подмогу! - И, сменив свое спокойствие на самую ужасную, самую смертельную ярость, он кинулся в гущу врагов и таким отчаянным образом стал рубить и колоть их, что даже храбрейшие из них отступили, и картина боя сразу переменилась. Тома, опьяненный пролитой кровью, увлекая своих, в одно мгновение одержал верх. Как недавно на галионе, он вскоре оттеснил побежденных спереди назад и затем спихнул их в беспорядке с палубы в грот-люк, куда они все устремились, вопя от ужаса.

И сам он устремился туда за ними, продолжая кричать во все горло:

- Ягненок на подмогу! Ягненок! Ягненок!

VI

В тот же вечер, при заходе солнца, городское население Гавра, привлеченное на свои стены и молы гулом отдаленной канонады, увидело редкую и славную картину: фрегат, почти совсем лишенный рангоута, еле-еле входящий в порт под несколькими лоскутками парусины, и на буксире у него два линейных корабля, оба оголенных, как понтоны. Это была какая-то тройная развалина, передвигавшаяся с большим трудом. Но над этой развалиной развевалось тридцать флагов, продырявленных насквозь наподобие тонких кружев, - тридцать героических флагов, которыми адмирал-победитель торжественно расцветил свои победоносные обломки. Горожане, крича от восторга, скинули свои шляпы в знак приветствия этим флагам. То были королевские флаги, из белого атласа с вышитыми золотом лилиями, то были малуанские флаги, синего флагдука, окровавленные червленой вольной частью и то был, выше всех других, подобный огненному языку, колеблемому вечерним ветром, великолепный лоскут темного пурпура, на котором сверкал среди сотни дыр таинственный геральдический зверь, которого гаврские жители приняли за льва.