Спутники Марса: принц Конде и маршал Тюренн - Людмила Ивановна Ивонина

II де Бурбон, принц де Конде. Бронзовый бюст. Антуан Куазево, Лувр

Портрет Конде работы Жана Петито

Тюренн работы Шарля Лебрена

Бюст Тюренна в Во-Ле-Виконт

Кардинал Ришелье

Кардинал Мазарини

Анна Австрийская

Нинон де Ланкло

Людовик XIV кисти Гиацинта (Иасента) Риго

Аугусто Феррер-Дальмау, Рокруа 1643

Хосе Даниэль Кабрера Пенья, Рокруа 1643

Герб виконтов Тюреннов из рода Латуров

Герб дома Конде

Герцогиня де Лонгвиль

Вильгельм III Оранский

граф Монтеккуколи

Яков, герцог Йоркский

Могила маршала Тюренна. Дом Инвалидов

Шантийи в сумерках

Ложный оптимизм нового правления

Достаточно малого, очень малого числа людей,

чтобы исправить или испортить нравы народа.

Марк Туллий Цицерон

Не имея привычки подолгу смотреться в зеркало, Анри де Тюренн не мог с уверенностью утверждать, что возраст не дает о себе знать, он прекрасно себя чувствовал. Однако время и собственное зрение его не подводили.

1660 г. был для Франции годом больших треволнений: публично раскаялся рано покрывшийся глубокими морщинами его недавний противник Луи Конде, ушли в мир иной дядя короля Гастон Орлеанский, поэт-фрондер Поль Скаррон и многие другие известные и за пределами королевства лица. 24 августа 1660 г. весь Париж созерцал организованный первым министром Мазарини великолепный спектакль торжественного въезда в столицу молодого короля с супругой Марией-Терезией. «Еще одна испанка», — шипели злые языки, а другие очевидцы на все смотрели сквозь розовые очки, восхищались одетым в золототканые одежды королем и даже сравнивали молодую королеву с Анной Австрийской. Их Величества проехали по столице от Сен-Антуанских ворот до Лувра, и не было места, где обыватели не выражали бы громкими приветственными криками свою радость.

А спустя пять месяцев ранним утром 6 февраля 1661 г. галерею королевского павильона в Лувре, где художники расписывали стены, внезапно охватило пламя. Огонь быстро распространился через открытые двери в апартаменты Мазарини. В то время, как слуги и охрана таскали ведра с водой, пытаясь сбить пламя, Анна Австрийская даже послала за священнослужителями. Когда те, наконец, прибыли, ситуация уже была взята под контроль.

Казалось, все было в порядке: королева-мать и Людовик переехали во дворец Сен-Жермен, покинув Лувр на время ремонта. Этот инцидент только укрепил их веру в то, что они находятся под защитой Бога. Но для первого министра Франции это событие послужило поворотным пунктом в борьбе против затянувшейся болезни — гнойного плеврита. 9 марта кардинал Мазарини скончался.

В королевстве многое изменилось. Точнее, не изменилось, а стремительно развивалось то, что было заложено покойным кардиналом. Причем это развитие было настолько стремительным, что довольно скоро вышло за рамки представлений Мазарини о будущем Франции.

Время смуты лучше всякого другого опыта окончательно сформировало интеллект, память и волю Людовика XIV. Фронда превратила ребенка во взрослого короля, а Францию — в образцовое по тем временам королевство.

Люди, жившие в XVII в., имели довольно ясное представление об абсолютной власти и о том, как их монарх должен был осуществлять ее. В любом случае, европейский абсолютизм, что бы ни вкладывали и как бы не критиковали это понятие, не был неограниченным деспотизмом, существовавшим во многих государствах Востока. При нем для королей было обязательным соблюдение традиционного права и поддержание равновесия между основными сословиями общества. Абсолютная монархия стремилась к внутреннему миру и порядку прежде всего потому, что сама выросла из смуты. Самой типичной чертой политической жизни со второй половины XVII в. была всеобъемлющая концентрация в руках носителей высшей государственной власти всех важных политических полномочий. В политике, идеологии и праве Европы на первое место выходили рациональные интересы. Однако явно проглядывавшие сквозь пышный и строгий узор государственной вязки династические и личные амбиции нередко сводили на нет самые глубокие и дальновидные размышления. Любые изменения наступившей эпохи происходили довольно сложно и противоречиво, а порой совсем непредсказуемо.

Политика молодого короля, которому покойный кардинал привил вкус к власти, поражала своим размахом. Скоро его двор стал считаться первым и образцовым для всей Европы, являть собой как бы своеобразную модель «метрополии», обязательную для подражания «местными артистами». Разумеется, в этом подражании Европа проявляла различную степень энтузиазма. Однако по сравнению с высоким качеством достижений Людовика XIV и самоуверенностью самого монарха многие иностранные дворы казались старомодными и провинциальными. Двор представлял собой единственный силовой центр государства с быстро растущим персоналом для его содержания, аппаратом управления, центром патронажа и клиентелы, ранг, влияние и внешний вид которой определяли вес правителя. Своей политикой Людовик не только заставил, но и привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, высший церемониал и остроумная беседа.

Эмблемой правления Людовика XIV стал его собственный лик в обрамлении солнечных лучей — поэтому его и называли Королем-Солнце. Сооружаемый под его руководством с 1661 г. дворцовый комплекс Версаль и его высокопоставленные и титулованные обитатели как раз и символизировали собой то время, когда абсолютная монархия достигла своего совершенства во Франции. Версаль стал своеобразным памятником его эпохи, главными создателями которого являлись архитекторы Луи Лево и Жюль Ардуэн-Мансар, а также Андре Ленотр, разбивший великолепный парк. «Казаться, а не быть, казаться, чтобы быть», — вот главный девиз придворного того времени, ибо жизнь в придворном обществе отнюдь не была мирной. На первый взгляд современника, французский двор казался средоточием жизни между равными. Во дворце и садах Версаля король Людовик создал барочную сцену, на которой практически ежедневно проводились праздники и представления, на которых король инсценировал взаимное согласие, честь и силу своего государства. Но жизнь в придворном обществе отнюдь не была мирной. На фоне царившей ритуализации жизни и строгой иерархии не прекращались аферы, интриги, споры о рангах и монаршей милости. Один придворный зависел от другого, а все вместе — от