Сто страшных историй - Генри Лайон Олди

— Уверен, вы не простой монах, — староста ещё раз подтвердил свою прозорливость. — Само небо привело вас к нам! Завтра мы будем нуждаться в молитве человека, подобного вам…

Деревня людоедов, с ужасом предположил я. И все хотят, чтобы святой Иссэн молился за них. Куда мы попали?!

От ужасных предположений меня отвлёк юноша, объявившийся на крыльце дома. Стройный, низкорослый, в шапке, надвинутой на лоб, он, казалось, был возбуждён сверх всякой меры. В руках юноша держал рогатину, изготовленную из длинной ветки, и некий громоздкий предмет, который я видел впервые.

Поставив рогатину перед собой, юноша установил предмет на неё. Больше всего эта странная штука напоминала духовой инструмент, сложный сверх всякой меры. Ствол, откуда должны нестись звуки, напоминал ствол хитирики[30], только не круглый, а шестигранный. Добавлю, что ствол у хитирики довольно-таки маленький, а тут он был достоин великана и сделан не из бамбука, украшенного корой вишневого дерева, а из железа. При помощи бамбуковых штифтов ствол крепился к ложу из красного дуба, которое заканчивалось странно изогнутой рукоятью. В начале ствола располагался хитрый механизм из латуни, похожий на причудливый дверной замок.

Я уж было счёл что механизм регулирует высоту звука, но тут юноша зажёг фитиль, крывшийся в механизме, и сдвинул в сторону тускло блеснувшую крышку, закрывавшую часть латунной диковины. Что-то выкрикнув, он припал щекой к рукояти, и я понял, что имею дело вовсе не с инструментом, чьё назначение — развлекать публику приятной мелодией, а с инструментом, чьё назначение — убивать.

Передо мной было хинава-дзю, фитильное ружьё[31]!

Отец рассказывал, что в незапамятные времена, до пришествия будды Амиды и воцарения нового закона, подобные ружья использовались для войны. Отец называл их не только хинава-дзю, но и тэппо, уточняя, что так зовётся оружие, изготовленное по образцу южных варваров, а также танэгасима, по названию острова, где южные варвары торговали с нами, пока Чистая Земля не попала в кольцо блокады. Позднее ружья утратили всякий смысл: стрелять так, чтобы наверняка оставить противника в живых, было решительно невозможно, а значит, стрелок рисковал больше намеченной жертвы.

Святой Иссэн, когда я в своё время заговорил с ним о хинава-дзю, добавил, что ружья использовала знать для охоты, но это увлечение быстро сошло на нет, уступив место луку и стрелам.

И вот: передо мной ружьё и стрелок!

Я сорвался с места так, словно мне в зад вставили второй фитиль и подожгли. Все мысли, какие были, исчезли из головы, оставив после себя гулкую пустоту. В два прыжка преодолев расстояние до крыльца, я взвился в воздух — и всей тяжестью обрушился на безумного стрелка. При падении я не только снес с ног его самого, но и сбил рогатину, отчего ружьё упало вниз, во двор. Навалившись на сумасшедшего, я не сомневался, что скручу его без особых усилий — ровно до тех пор, пока маленький, но твёрдый локоть не расквасил мне нос, а колено, тоже маленькое и твёрдое, чуть не лишило меня возможности порадовать мою матушку внуками.

Вывернувшись, стрелок кинулся к ружью, но его уже поднял староста.

— Что ты себе позволяешь! — заорал он на юношу. — Как тебе не стыдно?

— Тэнгу! — вместо ответа стрелок указал на Широно. — Вы что, ослепли? Не видите, что это тэнгу? Убейте его! Убейте сейчас же! Или дайте мне сделать это!

Корчась от боли, я недоумевал: откуда безумцу известно, что Широно — тэнгу? Неужели он обладает даром прозрения?

— Тэнгу! — продолжал вопить стрелок. — Сандалии! Веер! Что, негодяй, вздумал спрятаться под маской! Прикрыться монахом? Я прикончу тебя!

Я не успел, вернее, не смог подняться, когда юноша кинулся на Широно с ножом. Из носа текла кровь, между ногами развели костёр. Всё, что я сумел, это встать на четвереньки, а затем, ухватившись за перила, кое-как выпрямиться самым позорным образом.

Но моего вмешательства не потребовалось.

Удар ножом был быстрей молнии. Не знаю, как Широно поймал безумца за руку, но он это сделал. Короткий, почти незаметный рывок заставил стрелка качнуться вперёд, и вот бедняга уже стоит на коленях, безуспешно пытаясь высвободиться и сыпля оскорблениями, а Широно с полнейшим равнодушием к брани извлекает нож из ослабевших пальцев. Отбросив оружие в сторону, слуга толкнул юношу, и тот распластался на земле у ног онемевшего старосты.

Попыток «убить тэнгу» он больше не предпринимал. Лежал, корчился, выл от злобы и бессилия.

— Я стыжусь за тебя, Ран, — к старосте вернулся дар речи. — Так-то ты встречаешь своего досточтимого жениха? Который преодолел ради тебя море и горы?! Убить его слугу? Это что, твой свадебный подарок?!

Ран?!!

Досточтимый жених?!

Похоже, первое знакомство с невестой сложилось не слишком удачно. Я шморгнул носом, утёрся ладонью, представил свою грядущую семейную жизнь во всех возможных подробностях — и решил, что для самурая всегда есть выход из тупика, если, конечно, он истинный самурай.

Покончить с собой мне никто не помешает.

Глава четвёртая

Худшая из ночей

1

«Вы можете не бояться скверны»

Мою буйную невесту староста загнал в дом — с превеликим трудом, чуть ли не пинками. Перед тем он велел Ран забрать с собой ружьё и рогатину. Сам он не желал лишний раз прикасаться к опасному осколку древности, а может, даже побаивался. Временами, когда он думал, что я этого не замечаю, староста бросал косые взгляды на дверь дома: не высунется ли ствол, готовый плюнуть убийственной слюной?

Убедившись, что мир восстановлен и больше никто ни по кому не стреляет, он обратился к собравшимся во дворе:

— У меня гости. Я остаюсь. Я и моя семья.

Восстановленный мир рухнул. Не знаю, почему такое простое, такое естественное заявление вызвало у жителей деревни яростный протест. Все зашумели, возражая, стали махать руками и топать ногами. Кто-то выбежал за ворота, поделившись новостью с земляками, и шум превратился в гвалт. Что-то разобрать было трудновато, но я сделал вывод, что крестьяне действительно собираются оставить деревню, отправившись на ночь в горы, в продуваемые всеми ветрами шалаши, и требуют от старосты сделать то же самое.

Нас предполагалось тоже забрать в горы.

Если я правильно понял, это была какая-то местная традиция. Люди уходили из-под крыш, от тепла очагов, на ночлег под открытым небом, прихватив собак и чуть ли не всю домашнюю скотину. Нам оказывали великую честь, приравняв к скотине и согласившись взять с собой. Я уже не удивлялся поступку Ран — в деревне Макацу, похоже, у всех