Бенвенуто - Олег Насобин

Параллельно мы обратились в суд с просьбой расторгнуть наш договор аренды помещений для боулинга, раз арендатор нам не платит и ведет себя дерзко.

Сикузе расторжение договора было невыгодным, ведь он сразу терял все свои инвестиции в благоустройство боулинга и территории вокруг. Его потери, как я уже говорил, составили бы при расторжении договора аренды около полумиллиона евро, как минимум.

Арбитражный суд по нашему делу состоялся в августе 2012 года, и судья назначил дату, когда мы должны были получить решение: 12 сентября.

А в ночь на 5 сентября 2012 года наше здание сгорело дотла.

Сгорело вместе с имуществом других арендаторов и их компаниями. Зарево огня, охватившего площадь в пять тысяч квадратных метров, полыхало на половину ночного неба, и руины дымились еще трое суток после эпической катастрофы.

Сикуза накануне хорошо застраховал свой бизнес и в день пожара выглядел именинником.

Сегодня уже 1 февраля 2013-го, и расследование уголовных дел по факту угроз, вымогательства и пожара не продвинулось ни на шаг.

Точно так же, как и другое дело — о вымогательстве и угрозах.

В огне сгорело имущество многих людей, без работы осталось несколько десятков человек. Были разрушены судьбы и бизнес рядовых, работящих французов.

Вот так французские спецслужбы, жирея в своих «ренж-роверах», заботятся о своих подданных — налогоплательщиках.

Теперь, встречая на обочине дороги группы людей в красивой синей униформе, я ловлю себя на мысли, что мне просто жалко смотреть на полицейских Франции, которые в реально тяжелых условиях несут свою службу, и часто за гроши. Эти бедолаги, подставляющие свою голову под бандитские пули и ворочающие разложившиеся трупы, и представить себе не могут, какую роскошную жизнь ведут их привилегированные коллеги, использующие свое служебное положение для личного обогащения.

Но вернемся теперь к нашему основному повествованию — к глубокой осени 2010 года.

Столкнувшись с целой бандой людей, явно относящих себя к тайной полиции, я решил обратиться за помощью и проверкой фактов к «настоящим» контрразведчикам, которых знал лично.

Я хотел все-таки на сто процентов убедиться, действительно ли эта алчная шайка, снующая вокруг нас, имеет отношение к полиции.

Как я уже говорил, мы познакомились с сотрудниками ДСТ еще в 1998 году. Они приезжали к нам на завод не таясь. А в начале 2000-х они даже как-то раз вызвали меня сами в свой околоток в Тулоне.

ДСТ тайком маскировалось там единым входом и одной приемной с банальным жандармским отделением. В повестке у меня был указан адрес.

Когда я приехал в Тулон и нашел номер дома на правильной улице, оказалось, что это районное жандармское отделение. Я спросил у дежурного, как мне связаться с офицером ДСТ, на что дежурный сделал непонимающее лицо, удивился и скептически посмотрел на меня.

Тогда я извинился, попрощался, повернулся и направился к выходу. И в этот момент человек в штатском окликнул меня, взял за плечо и направил в неприметную дверь. Потом по извилистым коридорам и лестницам меня отвели в помещение без окон. В это самое логово.

С какой целью они меня туда водили, я не знаю. Видимо, хотели напугать. По крайней мере, мне задали пару ничего не значащих вопросов и потом проводили восвояси.

Короче говоря, офицеры еще с тех пор оставили нам свои телефоны, и при необходимости мы могли им позвонить. Я пользовался этой возможностью: связывался с ними пару раз несколько лет назад, когда дело касалось наших документов. Последний раз я звонил им сам в 2008 году, накануне нашего ареста, после того как получил повестку на допрос от Police Judiciaire.

Тогда, в марте 2008 года, я спрашивал, не могли бы «конторские» связаться с Police Judiciaire и сказать им, что я весь как на ладони и мы с женой отнюдь не жулики, а фальшивые доносы на нас — дело обычное.

Знакомый офицер ДСТ (его зовут Марк Б., и говорят, он теперь большая шишка) попросил у меня телефоны полицейских, вызвавших нас повесткой, и с тех пор больше мы с ним не разговаривали.

В ДСТ офицеры никогда не брали трубку сразу. Всегда это делала какая-то женщина с приятным голосом, которая не представлялась.

Я говорил женщине, кто я такой, называя свое имя и фамилию, и просил перезвонить. Офицер потом обязательно перезванивал.

В этот раз, в ноябре 2010 года, я переговорил с телефонисткой, и она, как обычно, обещала, что мне перезвонят. Но никто не позвонил. Ни в первый день, ни на следующий. Это совершенно необычное поведение для Марка Б., но, с другой стороны, и совершенно ясный ответ на мой незаданный ему вопрос.

Таким образом, стало понятно: да, очевидно, мы и вправду имеем дело с ДСРИ. Поэтому Марк не стал перезванивать: он знал, о чем я спрошу, а ничего нового я ему сообщить не мог. Ведь они всё знали обо мне и так.

Зато Катрин продолжала мне постоянно звонить, и вообще обстановка все более нагнеталась.

Конечно, временами меня уже охватывал страх: хотя я и не чувствовал за собой никакой вины, но боялся только неадекватных, подковерных, иррациональных действий со стороны администрации, каких-нибудь чокнутых масонов или прокуроров.

Во Франции стряпчие, если разозлятся или просто ошибутся, вполне могут законопатить человека в тюрьму на несколько месяцев, без всякой вины, для профилактики. При этом судейским не грозят никакие взыскания или неприятности в связи с профессиональной «ошибкой». Подобных случаев довольно много, о них иногда пишет пресса.

Еще один вопрос для меня оставался открытым: а могут ли сумасшедшие флики взять да и попросту «кокнуть», скажем — отравить «клиента», чтобы не болтал лишнего? Говорят, во времена Миттерана французские спецслужбы не церемонились с проблемными клиентами и снискали себе славу убийц. Правда, тогда еще не было Интернета…

Большинство французов уверены, что они живут в правовом государстве, и не ведают, как все устроено на самом деле. Просто им не приходится сталкиваться в своей жизни с необычными событиями или переходить дорогу важным персонам, вот и все.

Осознавая свою беззащитность перед лицом опасности, я лихорадочно соображал: а что, собственно, в моей жизни могло быть такого, что оправдывает подобные затраты и такие упертые усилия французской спецслужбы?

В конце концов, Франция сотнями и тысячами увольняла своих полицейских в этот момент, экономя бюджет. В то же время на «мероприятия» со мной и на свои нужды агенты ДСРИ явно не скупились. По моим прикидкам, оборотни к тому моменту уже истратили на меня сумму, эквивалентную бюджету небольшого городка.

Должна же быть какая-то причина для таких действий?

Я размышлял так и эдак, стараясь посмотреть на ситуацию с разных точек зрения, анализируя даты и события, пытаясь отбросить все случайное и ненужное.

В конце концов пасьянс сложился: я понял, что французы приняли меня за другого. Они по ошибке придали мне слишком много важности. Это произошло, очевидно, из-за того, что информацию обо мне запросили в США на неадекватно высоком уровне. Иначе объяснить поднявшийся переполох просто нечем.

А спецслужбы в США заинтересовались мной из-за нашей коллекции редких картин да еще из-за той научной работы, которая была проделана в связи с портретом Челлини. Больше я ничего не мог предположить: ведь у меня никогда не было никаких дел в этой стране.

Может быть, американцы перехватили и подняли всю нашу переписку с итальянцами, и не только нашу переписку, кто знает? Для служб англосаксонской электронной разведки нет ничего невозможного, насколько мне известно.

Однако о причинах своего интереса к моей скромной персоне американцы французам не сказали. Это точно. Иначе бы Катрин знала, что примерно искать, а я видел, как бедняга кидалась от одной версии к другой почти наугад.

И Буратинко, и тем более Катрин знали о причинах интереса ко мне еще меньше, чем их начальство. Очевидно, руководители не поделились с ними даже информацией о том, что запрос обо мне пришел из США.

И вот теперь, в ноябре 2010 года, мы приближались к развязке. Истекало терпение у американцев и легальные сроки прослушки у французов.

Катрин звонила мне постоянно. Ее тон становился все более угрожающим. Она явно перегибала палку, говорила, что умеет делать «очень плохо» людям, и если я думаю, что она лапочка, то ошибаюсь. Коллеги, по ее словам, называют ее Тигрица. Не знаю, правда ли это, она вполне могла и приврать. На тигрицу она вообще-то похожа, хотя наверняка кличка среди коллег у нее другая.

Но мне, собственно, было непонятно, почему я должен ей доверять, как «доброму полицейскому». В конечном итоге она даже начала меня раздражать.

Однажды Катрин позвонила мне на мобильный, когда я ехал в своей машине, чтобы забрать дочь из школы. Это было 10 ноября 2010 года около 16 часов вечера. Я взял трубку, зная, что это она.