Час Самайна - Сергей Пономаренко

— Вы, обездоленные служители Пегаса, — кричал он, даже не будучи сильно пьян, — посмотрите на это кресло! В нем си­дели наследные принцы монгольской династии, перед ним коленопреклонялись, а теперь сижу я, Яков Блюмкин из Одессы!

Галя слегка подтолкнула Женю и глазами указала на рас­крытую книгу. Недоумевая, что в ней особенного, Женя вни­мательно посмотрела и даже прочитала несколько абзацев. Похоже, работа Ленина.

— Она всегда открыта на одной и той же странице, — шепо­том объяснила Галя. — Позер, работает на публику! Но в боль­шом фаворе у высокого начальства. Он знает, что секрет «одной страницы» раскрыт, но демонстративно продолжает держать книгу открытой именно на ней.

Блюмкин сильно изменился, поправился, выглядел гораздо старше, появились залысины надо лбом. Волосы он красил в жгучий черный цвет. Изменилось и его поведение. Раньше был просто самоуверенным (Женя даже замечала самовлюб­ленность), а сейчас из него просто лился поток слов, которы­ми он подчеркивал собственную исключительность и никчем­ность присутствующих. Мужчины слушали его с почтением и даже, как показалось Жене, страхом. Поэт Вадим Шершеневич громогласно провозгласил Яшу романтиком революции, себя — террористом в политике, а Есенина — террористом в поэзии.

— Вы писаки, возомнившие себя великими поэтами! А у кого из вас есть книга с автографом и посвящений Максима Горького, великого пролетарского писателя? — завелся Блюмкин.

— Мы не признаем авторитетов, мы низвергатели авторитетов! — заявил поэт Анатолий Мариенгоф.

— Толя, вы их низвергаете, потому что у вас самих нет авторитета! — рассмеялся Блюмкин. — А Горького не трожь! За него кого хочешь застрелю, ты меня знаешь! И Маяковский мне нравится, и он меня любит. Тоже книги подписывает. Смотри! «Дорогому товарищу Блюмочке. Вл. Маяковский».

— Я тебе тоже книги подписываю, товарищ Блюмочка!

— Да, подписываешь. Разница только в том, что Маяковского будут помнить, а тебя, Толя, нет!

Жена Блюмкина Татьяна многозначительно заявила, что нет таких вершин, на которые бы не взобрался Яша. Сейчас он на короткой ноге с самим Троцким. При этом она делали вид, словно это ее заслуга. Жене стало противно, и, против обыкновения, она выпила вина больше, чем обычно. Стало легко и комфортно. Пошлые анекдоты уже казались смешными, захотелось танцевать. Откуда-то появилась гитара, и Женя спела романс «Очи черные», потом какую-то новомодную песенку. Послышались аплодисменты, Крики «браво».

Вдруг все закружилось у нее перед глазами: разгоряченные лица, лоснящиеся щеки, жадные руки. Чтобы прийти в себя, она пошла в ванную комнату умыться. Неожиданно там ока­зался Яша. Он набросил крючок на двери и, заключив Женю  в объятия, принялся жадно целовать. Она не выдержала и от­ветила на его ласки. Но когда почувствовала, что он срывает с нее одежду, стала сопротивляться. Несколько раз кто-то дер­гал дверь и уходил, а молчаливая борьба все продолжалась. Наконец Якову это надоело, и он просто взял Женю силой, грубо, стоя. Когда все закончилось, за дверью послышался пьяный голос Татьяны:

— Яшенька, где ты?! Мне опять плохо! Я напилась, как... —  Она подергала дверь, и они замерли. — Мне надо сюда! — громко сказала Татьяна капризно. — Почему я не могу попасть в ванную комнату?

Она дергала что есть силы, и хлипкий крючок мог не вы­держать. Женя поспешно приводила себя в порядок. Алкоголь полностью выветрился, она мгновенно протрезвела. Было противно и стыдно, давило ощущение надвигающегося скан­дала. Яша толкнул ее в угол, за висящее рядом с какими-то тряпками корыто, и, прежде чем она успела сообразить, что к чему, открыл дверь.

— Яша... ты?! А что ты там делал?

— Мылся! Ты же знаешь, что я всегда вечером моюсь. Пой­дем к гостям.

— Они не гости... Они сброд! Гнать их надо в шею!

— Все правильно, Танюха! Пойдем их выгонять!

— Мне надо туда...

— Выгоним, а потом пойдешь!

— Почему ты меня не пускаешь? Там кто-то есть? Ты был не один?!

Послышался шум. Татьяна пыталась силой пробиться в ван­ную, Блюмкин ей не давал. Потом шум начал удаляться — вид­но, он применил силу, — и далекое эхо ее слов:

— Ты подлец! Отпусти, мне больно!

Женя, кое-как приведя одежду в порядок, выскочила из ван­ной комнаты. Почти бегом промчалась по коридору, сорвала с вешалки пальто и выскочила на площадку. Там стояла Галина, куря длинную дамскую папиросу, и молодой парень лет два­дцати со слегка вьющимися волосами и легкой щетиной, гро­зящей со временем перейти в бородку. Он кого-то напоминал, но Жене было не до того, чтобы над этим раздумывать.

— Женя! Куда ты? Я тебя искала! Где ты была? — спросила Галя, заступая ей дорогу.

— Я хочу уйти! Мне здесь плохо!

— Подожди, я с тобой! — сказала Галя, зашла в квартиру и вскоре вернулась в наброшенном зимнем пальто с каракулевым воротником и теплом платке, который заматывала на ходу. Они оказались на улице и минут пять шли молча.

Была прекрасная безветренная зимняя погода, с небольшим морозом — градусов семь, от которого снег под ногами приятно поскрипывал. Снежинки, лениво кружась, укрывали одежду белым холодным мехом. Свежий воздух прогнал остаток алкогольного дурмана, и Женя, невольно залюбовавшись косым дождем снега в фантастическом свете уличных фонарей, замедлила шаг.

— Что произошло, Женя? — требовательно спросила Галя.

Как могла, Женя рассказала о случившемся.

— Блюмкин тебя изнасиловал, — подвела итог Галя. — Почему ты не кричала, не звала на помощь? Я думаю, он бы сразу отстал, твое молчание подстегивало его.

— Не знаю, Галя. Я ни о чем не думала. Возможно, была слишком пьяна, чтобы правильно оценить ситуацию.

— А может, Женя, ты этого хотела?

Женя не ответила и ускорила шаг. Ночью ей приснился Блюмкин. Он был нежен, они занимались любовью, и ей было очень хорошо. Проснулась среди ночи, и так тоскливо стало от одиночества, от холодной постели. Ей захотелось чуда... Вот-вот раздастся звонок в двери, и придет Яша. Скажет, сму­щаясь (что на него непохоже), что с Татьяной произошел раз­рыв и он пришел сюда, потому что ночевать негде. Она сде­лает вид, что смертельно обижена случившемся. Потом Галя постелет у нее в комнате, хотя бы на полу, но ей станет его очень жаль... Выдуманный образ никак не вязался с Блюмки­ным реальным: скорее, если даже он и уйдет после скандала от Татьяны и явится сюда, то поведет себя по-другому. Заявит­ся, конечно, смертельно пьяным, не заметит ее обиженного вида, лишь спросит, где постель, упадет на нее и крикнет: «Женя, что ты там копаешься! А ну иди сюда...» А когда ему надоест звать, встанет и грубо потащит ее на кровать...

Женя решила встать, чтобы попить, и вдруг услышала из комнаты Гали странные звуки. Прислушалась и поняла, что та плачет.

«Пойти к ней и успокоить?» — подумала Женя, но решила, что не стоит. Любовью, как и горем, нужно переболеть, дру­гого средства от нее нет. И чем острее будет проходить забо­левание под названием «любовь», тем скорее наступит выздо­ровление. Процесс долгий и мучительный, но небезнадежный.

Чуда не произошло. Ни этой ночью, ни в следующую Блюм­кин не появился в квартире Бениславской. А через две недели она увидела его — чем-то занятого, бегающего по кабинетам. Здесь Блюмкина знали все, в коридорах опасливо жались к сте­не, когда он порывисто, словно вихрь проносился мимо. В сте­нах этого учреждения он преобразился. Исчезла его барская надменность, излишняя болтливость. Он выглядел целеуст­ремленным, напористым человеком, занимающимся важными делами, ценившим время, и если задавал вопрос, то требовал конкретный ответ. Из его лексикона в беседе с руководством была исключена фраза «Это невозможно сделать», он посто­янно искал пути, как выполнить задание. Жене было понятно, за что ценят Блюмкина — за его неуемную энергию, подчи­ненную достижению цели любыми путями. Он был трудого­ликом и порой сутками работал над решением проблемы. Но если отдыхал, то тоже с полной отдачей — громко, шумно и порой безобразно.

Теперь, работая в ГПУ, она кое-что еще узнала о предыдущей деятельности Якова Блюмкина. В Украине, во время граждан­ской войны, он одно время командовал бригадой в боях с белогвардейцами, затем руководил карательными отрядами, проводящими «чистку» в Крыму после освобождения от войск Врангеля (было уничтожено более сорока тысяч пленных офицеров), участвовал в разгроме и «чистке» бывших «союзников» — анархистов армии батька Махно, с эскадрой под командованием Раскольникова совершил рейд по захвату иранского города-порта Энзели и скрывающихся там кораблей бывшей флотилии Врангеля. Когда вспыхнуло восстание про­тив иранского шаха, принял участие в качестве советника, затем подготовил свержение Кучук-хана и создание советской иранской республики, а также иранской коммунистической партии, стал членом ее ЦК. Одно время был военным совет­ником в Китае, затем в Монголии, боролся с бароном Унгерном. Действовал всегда решительно, жестко и жестоко.