Учитель для канарейки - Николас Мейер

Потом я услышала за стеной голос, зовущий меня по имени, — сказала она, нежно поглаживая беспокойно наморщенный лоб юноши, пока он вновь не разгладился, и легкая улыбка не затрепетала на его губах.

— Остальное, мне кажется, вам известно, — Кристин закончила рассказ тихим шепотком, легким, словно вечерний бриз.

Когда она, наконец, снова взглянула на нас, безмолвные слезы струились по ее лицу.

— Обещайте мне, мсье, — взмолилась она, глядя на меня. — Обещайте мне, что он больше не вернется!

— Никогда, мадемуазель.

И Кристин затряслась в судорожных рыданиях, которые, казалось, не прекратятся до скончания времен.

Мне пора было уходить.

18. Эпилог

Шерлок Холмс вытряхнул из трубки пепел и потянулся. Наступили сумерки, никакой не l’heure bleu, а старые добрые английские сумерки: с Канала накатывал серый туман, холод, пришедший на смену солнечному свету, заставил нас пододвинуть кресла поближе к камину. За окнами стихло счастливое деловитое пчелиное жужжание, но мне казалось, что я могу различить сердитый грохот прибоя в отдалении.

— Парижская подземка, которая называется «Метрополитен», была открыта в 1900 году. Оно, конечно, не сравнимо с нашим, и они так и не завершили линию вдоль улицы Скриба — почва просто слишком ненадежна[70].

— Как бы то ни было, вы его остановили, — заметил я, складывая листы бумаги в аккуратную стопку. Он ткнул тонким пальцем в ее верхушку и посмотрел на меня ясными серьезными глазами.

— Не я, Уотсон, — покачал он головой. — Не я. Призрака убил двадцатый век.

Некоторое время я сидел молча, размышляя над историей, которую только что услышал, и мысленно формулируя вопросы, которые мне хотелось бы задать рассказчику. Холмс, кажется, и сам раздумывал над ней, продолжая смотреть в огонь, словно бы зачарованный пробужденными им самим воспоминаниями.

— Это было не самое удачное мое дело, Уотсон, вы, несомненно, со мной согласитесь, — он улыбнулся и издал характерный для него сухой беззвучный смешок.

— Но вы ведь спасли мисс Адлер!

— Да, — признал он, отводя глаза.

— Что еще? — спросил я, видя, что он все еще находится во власти собственных воспоминаний.

— Конечно, я еще вернулся туда и обшарил тоннель, я искал и искал, но так ее и не нашел.

— Что не нашли?

Он удивленно воззрился на меня.

— Как что? Оперу, мой дорогой друг. Торжествующего дон Хуана. Но все, что было в доме, снесло землей и водой, не сохранилось ни одной страницы, — он сожалеюще поскреб затылок. — Вот жалость! Как бы я хотел услышать ее в соответствующей обстановке. Я сильно подозреваю, что это был истинный шедевр, — он пожал плечами. — Но может быть и так, что не было в ней ничего особенного, просто это я романтизирую.

— Вы-то?

— Зачем же так изумляться, друг мой! Я же был на каникулах. Да еще в Париже! — он поднялся на ноги и подошел к одной из книжных полок, с усилием всматриваясь в надписи на корешках в сгущающемся сумраке.

— Ах, вот она! — он вытянул из ряда книг толстый том и передал его мне — посмотреть. — Вот и все, что мне удалось выкопать.

Это оказалась копия «Илиады» в переводе на английский, вдвое разбухшая против нормального размера и тяжеленная, словно вода до сих пор увеличивала ее вес. Я тяжело вздохнул.

— А что вам дало то, что он говорил о своей матери?

Он пожал плечами.

— Ничего не дало. Только разбило часть моей теории — моей и Понелля, — добавил он, улыбаясь при воспоминании о молодом скрипаче. — Если рассказ монстра о его матери — правда, то все наши предположения по поводу его личности ошибочны, и мы теперь никогда не узнаем, кто это был. Боюсь, эта проблема теперь войдет в постоянно растущий список вопросов без ответа, совокупный вес которых постепенно замедляет обороты нашей планеты.

— А как же виконт и мадемуазель Дааэ? Что стало с ними?

— Поженились и жили долго и счастливо, — рассмеялся он, на этот раз — вслух. — Во всяком случае, поженились.

— Вот это уже больше похоже на моего сентиментального друга, — ответил я, улыбаясь и ощущая странное облегчение.

Нас прервал стук в дверь.

— Прошу прощения, мистер Холмс, — исполненным почтения тихим тоном произнесла миссис Хадсон. — К вам прибыл премьер-министр.

— А! Я сейчас же выйду к нему, миссис Хадсон.

— Хорошо, сэр.

— Вот видите, Уотсон, — сказал Холмс, как только она удалилась. — Сначала посылают секретаря министерства иностранных дел, когда же он возвращается ни с чем, выдвигают тяжелую артиллерию. Нельзя, чтобы мистер Аскуит топтался в моей гостиной.

— А что такое? — заинтересовался я, поскольку дело должно было быть крайне важным, если уж сам глава правительства явился ради него в Саут Даунс.

— Вы не слышали о фон Борке?

— Никогда. А кто он?

— Один веселый парень, Уотсон, — Холмс многозначительно похлопал меня по колену. — Веселый парень, который взялся заниматься веселым английским спортом, — его улыбка внезапно угасла. — Происходят великие и ужасные вещи, старина. Этот фон Борк — всего лишь песчинка между зубцами важного механизма, и я так понимаю, его необходимо убрать, — он помолчал и испустил глубокий вздох. — Надо думать, на то, чтобы загнать веселого парня фон Борка в угол, уйдет немало времени. И они будут настаивать, чтобы это сделал я, — добавил он с новым вздохом. — Вы меня извините?[71]

— Но Холмс! — позвал я, когда он уже направился к двери. — Позвольте мне задать хотя бы один вопрос!

— Только один.

Только один! Тысячи вопросов теснились в моем сознании, каждый из них представлялся крайне важным. Кто же был сообщником Призрака? Когда и где был ранен виконт? Что сталось с беднягой Плансоном? Был, однако, один вопрос, который всплыл на поверхность прежде, чем я успел высказать какой-либо другой:

— Куда же вы направились, оставив Париж?

Глаза Холмса блеснули в гаснущем свете, пока он стоял в дверях.

— Монтенегро, старина. Монтенегро.

Я не сразу сообразил, что он имел в виду.

Когда я понял, он уже ушел.

Как и всегда в конце этих стилизаций, я пользуюсь случаем выразить бесконечную признательность и восхищение, в первую очередь, непревзойденному гению Артура Конан Дойла, творчество которого принесло столько удовольствия столь многим читателям.

В этом случае, однако, я должен выразить равноценную признательность благодарность как Дойлу, так и человеку, создавшему «Призрака оперы». Почему потрясающему абсурдистскому шедевру Гастона Леру уделяется столь мало внимания, выше моего понимания — разве что многочисленные интерпретации в виде кинофильмов и поп-опер мешают издателям осознать его истинную ценность. Однако, позаимствовав это произведение и измыслив собственные вариации на основе его сюжета, я счел уместным вывести в своей версии Леру как дирижера оркестра, который правдиво утверждает, что он отвечает за все, и что ни одна малейшая деталь не ускользнет от его внимания. Леру очевидно был большим поклонником Шерлока Холмса, так что было только справедливо дать им возможность встретиться.

Должен высказать одно признание. Леру утверждает, что события, которые он описывает, произошли «не более тридцати лет назад». Поскольку его роман был опубликован в 1911 году, может подразумеваться 1881 год, но эта дата никак не совпадает с хронологией Холмса. Поэтому я позволил себе вольную интерпретацию выражения «не более» и перенес действие на десять лет вперед. Надеюсь, это не слишком извратило образы обоих персонажей.

Вдобавок, я, как и всегда, обязан множеству исследователей и теоретиков Шерлока во главе с покойным Уильямом С. Баринг-Гоулдом, автором первой биографии Холмса и аннотации к полному изданию Кларксона Н. Поттера, хронологию которого я принимаю без оговорок.

Бесценны оказались две справочные работы по Холмсу: Sherlock Holmes and Dr. John H. Watson, M.D.: An Encyclopedia of Their Affairs Орландо Кларка, а также The Encyclopedia Sherlockiana: A Universal Dic tionary of Sherlock Holmes and His Biographer, John H. Watson, M.D. Джека Трейси.

Я обязан также Отто Фридриху и его обширной истории Второй империи: Olympia: Paris in the Age of Manet, возбудившей мой интерес к Франции и XIX веку задолго до того, как я задумал эту книгу. Путеводитель Мишлена по Парижу тоже очень пригодился мне, уже после того, как я принял решение.

Особо я благодарю свою жену Лорен, чье терпение, готовность поддержать и дать совет, редакторские способности и неизменный энтузиазм толкали меня дальше каждый раз, когда я приходил в растерянность.

Остался еще один помощник, чей вклад следует отметить.

— Значит, твой старик — психиатр, — говорили мне в детстве. — Он что, фрейдист?

Откуда мне было знать?

— Пап, ты фрейдист?