Учитель для канарейки - Николас Мейер

Продолжая идти вдоль стены, мы поравнялись, видимо, с другим помещением, у которого окон не было.

— Может быть, туда можно попасть сверху? — предположил я. — Подсадить вас?

— Сначала дайте мне спички.

Я переплел пальцы, чтобы он мог оттолкнуться ногой. Не без труда он вскарабкался с моей спины на стену и осмотрел ее. Снова начались удары и сотрясения, все с теми же неравномерными интервалами. Было слишком шумно, чтобы расслышать чирканье спички, но я заметил краткий блеск серной головки, а потом он снова выглянул надо мной.

— Поднимайтесь. Здесь что-то вроде светового люка, и он освещен снизу.

Подниматься было не так-то просто, потому что некому было подсадить меня, а виконт был слишком слаб, чтобы тянуть меня сверху.

— Погодите, — приказал он, исчез, но вскоре вернулся, тяжело дыша. — Держите.

Он размотал веревку, один конец которой привязал где-то надо мной. Другой повис возле моей головы, и я поймал его. Несколько мгновений ушло на то, чтобы ощупать ее пальцами в темноте. Чувствовалось, что кончик ее был обрезан острым, как бритва, лезвием.

С помощью орудия убийства Бюке я сумел взобраться к виконту, и тот показал мне окошко сродни световому люку, или, скорее, бортовому корабельному иллюминатору. Удивительно толстое овальной формы стекло охватывала латунная рамка на шарнирах.

— А мы пролезем? — с сомнением поинтересовался юноша.

— Оно открыто, — заметил я. — Нам остается только проверить.

Отверстие, и вправду, было небольшим, но я сумел протиснуться в него и поддержал виконта, когда он пробрался следом за мной.

— Ну и болван же я! — пробормотал я, когда мы спустились на пол.

— О чем вы?

Я показал на потолок и маленькое окошко, до которого теперь нам было не дотянуться. Торопясь прорваться в крепость Орфея, я не оценил практической пользы веревки и по глупости оставил ее снаружи.

Комнату, в которой мы оказались, как и озеро, освещали скрытые газовые трубы. Комната была шестиугольной, от пола до потолка стены ее покрывали зеркала, и украшали ее бесчисленные отражения ветвей чугунного дерева, создававшие иллюзию густого леса, окружавшего нас со всех сторон. Обстановка сбивала всякую ориентацию, несомненно, именно такого эффекта и добивался ее создатель. Там не было ни входа, ни выхода, кроме небольшого окошка, в которое мы пробрались. Если мы рассчитывали, что сумеем войти этим путем в логово монстра, мы глубоко ошибались. Под самым потолком, по всему периметру шестиугольника, я разглядел множество небольших отверстий, каждое размером в полфлорина.

— Наверно, в них проходит воздух, — предположил виконт.

Я не стал спорить с ним и отмечать, что окна, в которое мы пролезли, было для этой цели вполне достаточно. У меня эти дыры вызывали самые зловещие предчувствия. Если на то пошло, похоже было, что использовалась эта комната как ловушка для неосторожных посетителей вроде нас, подобно бутыли с молоком, которую ставят за дверь, чтобы приманивала мух.

— Слышите? — сказал я. — Музыка стихла.

Мы прижались ушами к зеркальной панели, сквозь которую яснее всего доносились звуки. Мне показалось, что хлопнула, закрываясь, дверь. Потом было тихо.

— Позовите ее, — прошептал я.

— Кристин.

— Громче. Она не услышит вас сквозь этот грохот снаружи.

— Кристин! Кристин, это я, Рауль! Ты меня слышишь?

Из-за стены донесся слабый звук.

— Кто там?

— Кристин!

— Рауль? О, Рауль! — изо всех сил прижимая уши к зеркалу, мы различили, как она всхлипывает.

— Кристин, где он? Где он?

— Рауль, уходи! Оставь сейчас же это проклятое место! Ах! Он возвращается! Он…

Послышался другой голос.

— Что ты там делаешь? Вернись. Мы должны исполнить финал последнего акта. Что? Мой вид все еще пугает тебя? Но бояться нечего, уверяю тебя. Подойди ко мне. Я же сказал — подойди!

В голосе отдавались одновременно и мольба, и угроза, словно его обладатель не мог решить, как ему следует себя вести.

Над нами раздался новый удар, и все вокруг задрожало. Я услышал из-за двери сердитое рычание, а потом голос — тише:

— Не бойся. Они не причинят тебя вреда. Никто больше не сможет навредить тебе. Напрасно ты пела сегодня вечером без моего разрешения, любимая, но я прощаю тебя. Только не забывай: я знаю, что лучше и для тебя, и для твоего голоса. Пой теперь со мной.

От его баюкающих модуляций даже у меня едва не закрывались глаза. Музыка заиграла снова. Ее то и дело заглушал посторонний шум, но в паузах между ударами мы слушали. Она была невыразимо прекрасна.

— Что это? — прошептал Рауль.

— Это его собственная опера. Торжествующий дон Хуан.

Бедный юноша всхлипнул от страха и утомления и, ослабев от потери крови, опустился на пол комнаты. Я продолжал прижимать ухо к двери. Наконец, музыка смолкла.

— Здесь будет твой дом, — тихо сказал прекрасный голос. — Ты, вероятно, устала. Я оставлю тебя. Отдыхай.

Уж не знаю, как она могла бы отдыхать, когда жуткая тряска разгулялась вовсю. Поскольку мы не могли общаться с бедняжкой сквозь такой грохот, мы были полностью предоставлены самим себе, а возможностей в нашем распоряжении имелось немного. В шестиугольном помещении не было ничего, кроме нас самих, да чугунного дерева, вернее, ствола с одной-единственной веткой, ибо все остальное являлось лишь отражением.

Время шло, и юный виконт начал терять самообладание. Зубы его неудержимо стучали, зажав руками уши в тщетной попытке заглушить грохот и тряску, он скорчился в углу комнаты и принялся раскачиваться назад и вперед, тихо постанывая, словно какая-то испуганная зверушка. Я пытался успокоить его, но понял, что он у меня на глазах утрачивает рассудок.

— Виконт! Рауль! Позовите Кристин еще раз. Давайте же, как раз стало тихо! Зовите ее! Попросите описать комнату. Сколько там дверей?

Он не слышал меня.

— Лейтенант де Шаньи, вы получили приказ!

Командирский тон помог там, где были бессильные мягкие уговоры. Обучение в Ecole Naval дало себя знать, и юноша вскочил, подчиняясь приказу вышестоящего офицера.

— Кристин!

— Рауль! Любимый!

— Кристин! — отчаянно закричал юноша. — Между нами нет двери? Ты не можешь найти… — их разговор прервал громкий лязг и крик.

— Рауль!

— Так! — взвыл ужасный голос. Кристин вскрикнула.

Снова хлопнула дверь, мы ждали, юный виконт трясся, как в лихорадке.

— Так, — повторил над нашими головами знакомый баритон, тихо и легко, как вздохнул. — У нас непрошеные гости.

Я поднял глаза в направлении звука и увидел наверху маленькое окошко, в котором красовалась желтоватая мертвая голова.

16. Никто

От такого зрелища жалкие остатки решимости покинули виконта, и он упал к моим ногам, лишившись сознания. Мы с жутким созданием смотрели друг другу в глаза, и казалось, что длилось это целую вечность. Оказавшись так близко от этого неподвижно гладкого лица, я, словно зачарованный, не мог отвести взгляда.

— Вы бы не могли снять маску? — предложил я, некоторое время спустя. Он довольно долго молчал — я уже начал думать, что он меня не слышал.

— Я не могу, — ответил он, наконец, медоточивым шепотом, звучавшим, словно бы из глубины пещеры.

— Но я прошу вас!

— Это невозможно, — он словно бы колебался. Мне казалось, что я почти различаю, как поблескивают его темные глаза в отверстиях маски. — Сняв ее, я не смогу говорить.

— Отчего же?

— Так всегда было. С детства. Мать запрещала мне говорить, когда на мне не было маски. Она всегда приказывала мне: «Не смей говорить, когда на тебе нет лица!» Со временем я так привык к неразрывности моего лица и маски, что уже не могу без нее обойтись.

Изумление, отразившееся на моем лице, очевидно, напомнило ему, что происходит.

— Я надеюсь, вы простите мое вторжение, — проворковал он сладчайшим тоном, так и ласкавшим слух, — хотя, к сожалению, я не могу простить вам ваше.

— Вы ведь мсье Эдуар ЛаФосс, верно?

На мгновенье его глаза так и вспыхнули за отверстиями маски, подобно углям в отдаленном очаге под толчком воздуха из мехов, но так же быстро погасли и скрылись из виду. Однако я чувствовал, что ядовитый взгляд по-прежнему устремлен на меня.

— Я — Никто, Ноубоди.

— Вы предпочитаете говорить по-английски? — ухватился я за его имя, в расчете выиграть время. Снова он помолчал в нерешительности.

— Я бы предпочел не говорить вообще!

— Но раньше вас называли Эдуар ЛаФосс, — настаивал я. — Вы были великолепным помощником мсьё Гарнье.

Он смотрел на меня сквозь свою лишенную выражения личину:

— Те, о ком вы говорите, мертвы, — тяжело произнес он с некой окончательностью в голосе. — Выжил только Никто. Вам это, к несчастью, не дано.