Герцог и я - Джулия Куин

Она не витала в облаках и понимала — такое должно вскоре неминуемо произойти — у нее появится супруг, и этому так или иначе будет способствовать человек, которому общественная молва уже присвоила звание «Роковой Герцог». А начало всему положила юная Филиппа Фезерингтон, воскликнувшая как-то в присутствии нескольких человек, что у Гастингса роковая внешность. С тех пор его иначе как Роковым Герцогом уже не называли. За глаза, конечно.

Когда до ушей Дафны дошло это не то одобрительное, не то совсем нелестное прозвище, она приняла его всерьез: да, в нем было нечто роковое, глубоко задевшее ее душу и сердце. И вины Саймона в этом она не видела. Он по-прежнему относился к ней с подчеркнутым уважением, проявлял сдержанное внимание, чуть сдобренное легкой ироничностью. И она отвечала ему тем же. Даже Энтони признавал, что манеры и поведение Саймона вьщге всяческих похвал. Но, добавлял ее брат, это все чисто внешнее, а что прячется за оболочкой приличия, даже благородства, — покрыто мраком. И если мрак рассеется…

Дафне тоже хотелось, чтобы он рассеялся, но не для разоблачения лживости и лицемерия, в чем подозревал Саймона ее брат, а чтобы лучше разобраться в чувствах герцога. В том, какой же он на самом деле.

Пока же он не предпринимал никаких попыток, чтобы оказаться с ней наедине, чтобы притронуться губами хотя бы к обнаженной части ее руки. Поцелуи достались только лишь пальцам, затянутым в перчатку, и то всего два раза.

Они непринужденно беседовали на нескольких званых вечерах, но недолго. Потанцевали друг с другом, но всего по два танца, чтобы не шокировать общество. Они…

В общем, чего там говорить, вспоминать, перечислять… Она уже знала без всяких сомнений, что влюбилась в него. И при этом — какая ирония судьбы! — была вынуждена проводить в обществе Саймона намного меньше времени, чем хотелось — чтобы окончательно не убить интереса к себе у появившихся и множившихся поклонников и, главное, не вызвать ярости Энтони.

Саймон же, в свою очередь, старался бывать в ее обществе ровно столько, сколько необходимо, как он считал, для того, чтобы не возбуждать излишних надежд на его предполагаемый брак и в то же время не давать понять, что он свободен для кого-то другого.

Нелепая и, в общем, болезненная ситуация — Дафна пришла к такому выводу, стоя сейчас у холодной мраморной стены залы. И все это очень печально.

Продолжая думать об этом, она не могла не вспомнить, что, несмотря на его категорические суждения о браке вообще и, следовательно — так она понимала, — об отношении к женщинам (во всяком случае, ее круга), она время от времени ловила в его взгляде на нее почти неприкрытое желание. (Или ей казалось? Неужели она так испорченна?) Он уже не позволял себе сравнительно вольных фраз того типа, что вырывались у него в доме леди Данбери, когда он еще не знал, что Дафна из семьи Бриджертон, но тот же жадный — или как это приличнее назвать? — взгляд она, ей-богу, ловила на себе… Нет, она не ошибается… Конечно, он сразу отводил глаза, отворачивался, а у нее перехватывало дыхание и по коже пробегали мурашки.

Его глаза! Кое-кто сравнивал их с ледышками, но как они теплели и таяли, когда он переводил взгляд на нее! Его слова могли быть жесткими, интонации раздраженными, но то, что таилось в глазах, разоблачало его…

Если, конечно, она опять не выдает желаемое за действительное.

Дафна не сдержала вздоха. С воображением у нее всегда обстояло хорошо, оставалось только ждать, когда мечты превратятся в явь.

— Эй, Дафф! Что ты примостилась в углу? Отдыхаешь?

К ней подходил Колин со своей обычной ребяческой улыбкой на губах. Красивый парень, ничего не скажешь, и жизнь принимает легко и радостно, как птица небесная. После возвращения из Парижа он уже успел завоевать сердца многих девушек и некоторые из них (мы говорим о сердцах) разбить. Ничего серьезного, разумеется, — так, полудетские шалости. К счастью, ему еще не очень скоро придется думать о собственной семье и делать выбор.

— Я не отдыхаю, — ответила она брату. — Я прячусь.

— От кого? От Гастингса?

— Совсем нет. Он же отсутствует.

— Ничего подобного. Он здесь.

Хотя Дафна хорошо знала, что любимым развлечением Колина (после игры на скачках и беготни за распутными женщинами) было поддразнивать свою сестру, она все же не могла сдержаться и не без волнения переспросила:

— Ты не выдумываешь?

Он состроил обиженную мину и, кивнув в сторону входной двери, торжественно произнес:

— Видел собственными глазами четверть часа назад. Что? Как пишут в стихах, «забилось учащенно сердце»?

Пропустив колкость мимо ушей, она ответила:

— Просто он говорил мне, что не собирается на сегодняшний вечер.

Колин подмигнул ей:

— Тогда что здесь делаешь ты?

Имитируя возмущение, она сказала:

— Моя жизнь не вращается вокруг Гастингса, чтоб ты знал.

— В самом деле, дорогая сестрица?

Ну что за нахальный тип! И какой проницательный, несмотря на молодость!

— Да, в самом деле, — упрямо подтвердила она, утешая себя тем, что вовсе не солгала, потому что жизнь ее действительно идет в стороне от Саймона, хотя о мыслях этого не скажешь.

Внезапно глаза юного шалопая сделались непривычно серьезными.

— Тебе плохо, сестрица? Скажи откровенно.

Она сделала удивленное лицо:

— Не понимаю, о чем ты…

Он усмехнулся с видом всеведущего человека:

— Прекрасно понимаешь.

— Прекрати свои глупости, Колин!

— Прекращаю, сестрица. Но советую, вместо того чтобы тратить время и силы на споры со мной, сдвинуться с места и отыскать герцога, пока его не увела какая-нибудь коварная красотка.

Дафна почувствовала, как ее тело непроизвольно рванулось с места, и испугалась, что Колин заметит это. Усилием воли она заставила себя оставаться там, где стояла.

— Ха! — сказал Колин. — Струхнула?

— Колин Бриджертон, — голосом своей матери произнесла Дафна, — ты ведешь себя как глупый противный ребенок!

Это было самым сильным проявлением негодования в ее устах по отношению к брату. Тот и сам не ждал большего, а потому только рассмеялся и затем сказал:

— А теперь держись, сестрица, так как сюда направляется сам Роковой Герцог. Так, кажется, его называют?.. Я не шучу, возьми себя в руки…

— Дафна! — услышала она голос, который отличила бы из тысячи.

Она обернулась.

— Видишь, — тоном волшебника, наколдовавшего появление Саймона, произнес Колин. — А ты не хотела верить любимому брату.

— Любимому? — с улыбкой переспросил Саймон, обращаясь к Дафне. — Неужели он заслужил такое звание?

— Только потому, что мой любимец Грегори прошлой ночью сунул мне в постель лягушку, — отвечала Дафна. — Пришлось временно лишить его этого почетного титула.