Бэстолочь (сборник) - Юрий Вяземский

Ну да бог с ней, с наукой! – вслед за этим воскликнул Мезенцев, как мне показалось, с радостью и облегчением. – Слушайте дальше… Хоть я сказал вам, что в студенческие годы был равнодушен к женщинам, краткосрочные, поверхностные и ни к чему не обязывающие увлечения у меня были. С одной из таких мимолетных спутниц я и повстречался с Томом.

Как-то вечером шли мы с ней по улице, – начал Дмитрий Андреевич, но в это время за дверью раздался скрипучий женский голос:

– Ми-и-тя-я! Тебя к телефо-ону!

Мезенцев поморщился, точно от внезапной боли, и гаркнул так неожиданно и громко, что я вздрогнул:

– Меня нет дома!

– А я уже сказала, что сейчас позову тебя, – ответили ему из-за двери.

– Ну и дура, – тихо произнес Дмитрий Андреевич и, картинно разведя руками, поднялся и вышел из комнаты.

Перемахнув через невысокую оградку, трое субъектов, позвякивая в темноте бутылками, направились к скамейкам и столикам, с четырех сторон окруженным кустами сирени, где в хорошую погоду воспитатели детского сада устраивали для старших групп занятия под открытым небом.

– Гляди ты, уже починили! – изумленно воскликнул один из субъектов, самый долговязый и молодой. – Вот это сервис!

– Да не ори ты! – сердито заметил другой, поприземистее и постарше.

– Спокуха, Петрович! Чувствуй себя как дома, понял, – заверил его долговязый.

– А чего починили, Сань? – спросил третий субъект с глазами настолько испитыми, что они светились в темноте.

– Да Витька вчера сел на одну из парт, а она под ним – хрясь! Он на другую, а она опять – хрясь! Умора!.. Ну, Витька, из литейного, знаешь ты его! Здоровенная туша! – пояснил долговязый Саня.

– Тише ты! – снова цыкнул на него приземистый Петрович.

Они уселись на низенькие парты, с трудом просунув ноги под столы, упершись в них снизу коленями.

– Сервис! – восторженно повторил Саня.

– На-ка, открывай лучше, – велел Петрович, протягивая бутылку.

– Эк не терпится человеку!.. Ну ладно. Да растечется влага небесная по периферии телесной. Так, что ли, в Священном Писании? – сострил Саня, принимая бутылку. – Вынимай закуску, Кузя, накрывай на стол, как учили.

Саня засунул горлышко в рот, рванул головой, с хлопком выдернув пробку, и вдруг замер.

– Чего ты, Сань? – участливо спросил его Кузя. – Зуб сломал?

– Ой! Кто это? – удивленно произнес Саня, вглядываясь в темноту.

Дружки проследили за его взглядом и прямо перед собой возле сиреневой изгороди увидели фигуру очень высокого и широкого в плечах человека.

Собутыльники оторопели. Первым нашелся Петрович.

– Тебе чего? – спросил он у фигуры.

Фигура безмолвствовала, а ответ прозвучал сзади, за спиной у мужичков:

– Поставь бутылку!

Собутыльники разом обернулись, но никого не увидели. Саня на всякий случай поставил бутылку на столик, держась за горлышко, потом повернулся к темной фигуре и как можно свирепее крикнул:

– Чего надо, говорят?!

Фигура опять не ответила, а вместо ответа слева в проходе через сиреневое кольцо появилась другая фигура, помельче, правда, комплекцией.

– Поставь бутылку! – повторил все тот же властный голос за спиной у мужичков.

– Что за шутки, ребята? – примирительно спросил Петрович.

– Сань, поставь лучше бутылку, – попросил Кузя.

– А я что, не поставил, что ли? Да чего им надо-то?! – со страху возмутился Саня и вскочил. От его резкого движения хрустнула спинка на детской скамеечке.

– Пора начинать, товарищи! – раздался другой голос, но теперь справа.

Две фигуры медленно двинулись к собутыльникам.

– Чего ты! Чего надо-то! Как врежу сейчас бутылкой по мозгам! – тут же забормотал Саня, подбадривая себя. – Только подойди, понял!

Он замахнулся бутылкой, и вино полилось на траву.

– Сань, не надо! Кончай, Сань! Поставь бутылку! – всполошился Кузя, схватив Саню за руку.

– Не, пускай подойдет. Пускай подойдет, понял!

Исполинская фигура, дойдя до первого ряда парт, остановилась, а та, что была слева, продолжала наступление. Когда она приблизилась к Сане, тот вырвался от товарища, подался вперед, но тут же остановился.

– Ты чего?! – в ужасе воскликнул он, опуская бутылку.

На него смотрела сплющенная рожа, безносая, безухая, с растянутыми в узкие щелки глазами.

В следующий момент фигура выхватила из-за спины металлический прут, коротко взмахнула им и ударила по бутылке, разбив ее вдребезги и обрызгав мужика остатками вина. Взвыв то ли от обиды, то ли от страха, Саня ринулся на противника, но вдруг дернулся назад, схватился за горло и упал навзничь.

Сцены этой оказалось достаточно, чтобы двое Саниных знакомых рванули наутек в освободившийся проход между кустами, бросив собутыльника на произвол судьбы.

Едва они скрылись, из кустов вышли еще две фигуры. Одна из них – в пиджаке и белой рубашке с галстуком – не спеша наматывала на локоть веревку, заарканившую Саню и повергшую его на землю. Приблизившись к поверженному и склонив над ним обезображенное лицо, фигура в пиджаке произнесла медленно и отчетливо:

– Слушай меня и передай своим алкоголикам. Здесь живут маленькие дети. Здесь они занимаются, рисуют, учатся, так сказать, прекрасному… А вы, подлые скоты, приходите сюда распивать напитки, ломаете парты, топчете траву и оставляете кожуру от колбасы. Если вы еще раз, понимаешь ли, сунетесь сюда… Чтобы духу вашего здесь не было! Надеюсь, ты меня понял! А теперь убирайся!

Саня держался руками за горло и не решался пошевелиться. К ним подошли двое с обезображенными лицами. С Сани сняли петлю, подняли его на ноги и легонько толкнули в спину. Последнее, что услышал убегающий Саня, были слова одной из фигур: «Товарищи, давайте быстренько соберем осколки, чтобы пацаны не порезались. Дима, посвети, пожалуйста».

Дмитрий Андреевич вернулся в комнату.

– Черт бы их всех побрал! – выругался он, впрочем, беззлобно и, видимо, о другом совсем думая. – Так на чем мы остановились?

– Вы начали рассказывать о том, как познакомились с вашим другом, тем, который называл себя Томом, – напомнил я Мезенцеву.

– Э нет, молодой человек! – энергично покачал головой Дмитрий Андреевич. – Другом мне он никогда не был! Вы уж не путайте, ради бога. Черт его знает, кем он стал впоследствии. В таком случае, как говорится, не успеет и петух трижды прокричать…

Я сделал удивленное лицо.

– Так, право, удобнее, – печально улыбнулся мне Дмитрий Андреевич, но вдруг распрямился, мгновенно одухотворясь, и продолжал уже совсем в иной манере: – Как-то вечером, стало быть, шли мы с моей подружкой по улице. Разговор у нас, сами понимаете, был ни о чем: перекидывались пустыми фразами, как девчонки играют в бадминтон. И вдруг нам навстречу – двое парней. Раз только глянув на них, я уже знал дальнейший сценарий, ибо опыта у меня к этому времени уже было досыта. И точно! Сначала просто ругнулись матом, но чтобы мы наверняка услышали. Потом, опять же матерком, прошлись в адрес моей спутницы. Когда же и это не вызвало ответной реакции с моей стороны, то перешли уже к физическим действиям: преградили нам дорогу, оттолкнули меня от подружки, оттеснили в сторонку, заставили испуганным тенорком произносить прочно уже зазубренный текст: «Ребята, что я вам сделал? Ребята, не надо, я же с девушкой. Ребята, хотите, я вам рубль дам». И так далее по тому же сценарию. Девушка моя в это время проговаривала свою роль. Короче, по всем законам системы Станиславского с четко очерченными сверхзадачами для обеих сторон – унизить (первая сверхзадача) и за счет самоунижения избегнуть телесных повреждений (сверхзадача другая)… И тут явился Том, сумасшедший зритель, который в разгар спектакля вдруг полез на сцену, вмешался в представление и новаторской своей рукой раздвинул классические его рамки.

Парни были на полголовы выше Димы, к тому же не терпели «интеллигентов», вернее, любили их особой греховной любовью, которая не позволяла им пройти мимо своего предмета, искушала и побуждала к незамедлительному удовлетворению сладостной потребности.

Дима, однако, удовлетворил их не вполне. Все он вроде бы делал правильно: и страх в его глазах появился почти тут же, и руками за них хватался, так что можно было бить его по рукам, строго приговаривая «Убери руки! Я же тебя не трогаю!», и лепетал он жалостливо и уважительно, и девчонку позволил облапить. И все-таки осталась у парней какая-то неудовлетворенность, досадливое чувство некой незавершенности разыгранного спектакля. Уж больно податливый попался «интеллигентик», так быстро напугался и так охотно и безропотно стал унижаться, что получилось как-то несытно.

Видимо, поэтому один из парней, когда уже оставили Диму в покое и собрались уходить, заметил ему осуждающе:

– Что же ты, друг, трусливый такой!

А второй добавил, обращаясь к Диминой спутнице:

– Мой тебе совет, красавица: бросай ты на фиг этого слизняка, и пойдем с нами. Мы тебя в обиду не дадим.