Бэстолочь (сборник) - Юрий Вяземский

Все эти подробности я узнал от самого Аркаши, когда на следующий день навестил его в больнице.

Впрочем, в больницу я приехал не только из сострадания к Семочкину. Утром меня вызвал к себе завотделом и объявил, что брать интервью у Мезенцева вместо Семочкина поеду я. Видит бог, я всячески норовил отказаться. Мне казалось неэтичным отнимать у Аркаши его детище, пользуясь бедственным его положением. Ведь в общем-то, убеждал я завотделом, интервью с Мезенцевым можно отложить до выздоровления Семочкина. К тому же я весьма плохо разбирался в психофизиологии, которой увлекался Семочкин и в области которой плодотворно трудился и был знаменит Дмитрий Андреевич Мезенцев.

Но завотделом строго указал мне на то, что, во-первых, интервью с Мезенцевым уже включено в план сдаваемого номера, а план подписан главным, и, во-вторых, что «настоящий журналист (это в отношении моей некомпетенции. – Ю. В.) должен знать немного обо всем и все – о немногом», а следовательно, за оставшиеся десять часов я должен узнать журналистское немногое о психофизиологии, и что лучше всего это сделать, отправившись в больницу к Семочкину и «заодно проведав товарища».

С тяжелым сердцем изложил я Аркаше пожелание завотделом, но, к моему удивлению, Семочкин ничуть не обиделся и даже не расстроился.

– Прекрасно, старичок! – бодренько произнес он из-под бинтов. – Я сам как раз хотел попросить тебя, чтобы ты вместо меня съездил к Мезенцеву. Понимаешь, через неделю он на два месяца уезжает в ФРГ. Так что мне все равно до него не добраться, а затраченных усилий на переговоры – жалко… Да не бойся, Юраш! Судя по его лекциям, он такой собеседник, что ему и вопросов не надо задавать – сам тебе все расскажет. Но ты все-таки возьми вопросы, которые я ему заготовил. Они в редакции, в верхнем ящике стола, на отдельном листочке… И вот еще: не забудь напомнить ему об одном эксперименте на крысах. Обалденная вещь! Надо будет обязательно включить ее в интервью. Ты только попроси его, чтобы он рассказал тебе об «альтруизме» у крыс. Он сразу же поймет. Об «альтруизме» у крыс, запомнил?

Дмитрий Андреевич Мезенцев оказался значительно моложе, чем я предполагал. Лет ему было не больше сорока, а выглядел он и того моложе, почти как мой ровесник (сейчас, когда пишется этот материал, мне двадцать девять, но один Бог знает, сколько мне будет, когда его опубликуют). Во внешности Мезенцева меня прежде всего поразили его глаза, и я решил, что с глаз конечно же начну свой рассказ об ученом: «Умный, проницательный взгляд добрых глаз», – как вдруг обнаружил, что глаза у него вовсе не добрые, а, скорее, наглые и что, во всяком случае, они никак не соответствуют его в остальном респектабельной и интеллигентной наружности.

– Из редакции? Давай проходи ко мне в кабинет, – весьма неинтеллигентно и довольно хриплым голосом пригласил меня Дмитрий Андреевич.

Квартира Мезенцева была многокомнатной, но тесной и видимо перенаселенной. Пока я следовал за Дмитрием Андреевичем в его «кабинет» – семиметровую комнатенку с затхлым воздухом, – в приоткрытых дверях других комнат я разглядел троих детей младшего возраста, пребывавших в беспорядочном движении и крикливом многоголосье; четырех женщин, трое из которых были в халатах и косынках, из-под которых торчали бигуди, а одна – в длинном вечернем туалете, из тех, которые надевают лишь на официальные приемы; дряхлого старика, дремавшего в кресле с открытым ртом.

– Да-а… Большая у вас семья, – как можно деликатнее заметил я Дмитрию Андреевичу, почувствовав, что тот ждет от меня подобного рода замечания.

Мезенцев привел меня в свою комнатенку, усадил на тахту, затем плотно прикрыл дверь и, вяло махнув рукой, тут только ответил:

– Да какая, к черту, семья! У меня только один ребенок – девочка, а все эти люди – родственники и знакомые ее матери.

Он сел на стул, стоявший возле письменного стола, развернулся ко мне лицом и отодвинулся к стене, чтобы между нами образовалось хоть какое-то свободное пространство.

– Так что же привело вас ко мне? – спросил Мезенцев. Едва заговорив, он тут же преобразился. Голос его перестал быть хриплым и зазвучал мягко, располагающе, а взгляд наполнился каким-то ласковым пониманием, просветлел и облагородился.

Я ответил Дмитрию Андреевичу, что приехал брать у него интервью.

– Ну, это понятно, – улыбнулся Мезенцев. – Но что именно вы хотели бы от меня услышать? Помнится, в одном из наших телефонных разговоров вы намекнули, что намерены задать мне вопросы, на которые, как вы выразились, лишь я один знаю ответ.

– Видите ли… – начал я.

– Постойте, молодой человек, – бережно упредил меня Мезенцев. – Боюсь, что вы явно переоцениваете мои возможности. Область, в которой я сейчас работаю, настолько же интересна, насколько малоизучена. Вы говорите, что были почти на всех моих публичных лекциях, а стало быть, вам известно…

Я не посмел долее вводить Дмитрия Андреевича в заблуждение и объяснил ему, что Аркаша Семочкин, который договаривался с ним насчет интервью, попал в больницу, а я приехал вместо него.

Вдохновение Мезенцева тут же исчезло.

– Ах вот оно что, – растерянно произнес он, уперся в меня потухшим взглядом, потом спросил безразлично: – А что стряслось с вашим товарищем?

Я рассказал ему об Аркашином несчастье. Он молча выслушал меня, тупо на меня глядя, а когда я кончил, произнес с прежним безучастием:

– Какое хамство.

– Ну, знаете ли! – возразил я. – Хамство – мягко сказано. Садизм, бандитизм это самый настоящий!

– Нет, хамство, милый мой! – вдруг с раздражением выкрикнул Мезенцев. – От него, от хамства, и эта немотивированная жестокость, этот бандитизм, как вы говорите! – Дмитрий Андреевич вскочил со стула, отошел к двери, нажал на нее всем телом, точно желая прикрыть поплотнее, потом, повернувшись ко мне, продолжал уже спокойнее: – Да все наши недостатки, если хотите, от хамства же: низкая производительность труда, пьянство, воровство…

Мезенцев вернулся к столу, сел и, нервно усмехнувшись, вдруг заявил:

– Вообще-то, это не моя точка зрения, и не разделяю я ее вовсе. Уж больно примитивно.

Я, признаться, был обескуражен столь неожиданным началом нашей беседы, но все же достал из портфеля листок с вопросами Аркаши Семочкина. Дмитрий Андреевич сидел с отрешенным видом, глядя в мою сторону, но как бы мимо меня.

– Вы разрешите? У меня тут есть некоторые вопросы, – премило улыбнувшись, начал было я, но Мезенцев не разрешил.

– Да подождите вы со своими вопросами! – грубо оборвал он меня, и, видимо тут же устыдившись своей грубости, добавил поспешно и виновато: – Нет, я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, молодой человек, но… Просто я вдруг вспомнил… Я когда-то был знаком с одним человеком… Собственно, он и является автором этой теории о хамстве… Честно говоря, я еще никому не рассказывал эту историю. Не знаю, почему мне вдруг захотелось рассказать ее вам. Видимо, мне любопытно ваше мнение. Ведь вы, журналисты, в последнее время стали уделять внимание проблеме хамства, вы посвящаете ей пространные статьи, публикуете отклики читателей… Только заранее предупреждаю: если вы попытаетесь смастерить из моего рассказа какой-нибудь материал, у вас его не возьмут ни в одной редакции!

История эта по нынешним временам выглядит довольно странно и, пожалуй, неправдоподобно. Даже мне, человеку, который сам в ней участвовал, иногда кажется, что ее просто не могло быть, – продолжал Мезенцев, откинувшись на спинку стула и сцепив сзади руки.

На остановке девушка вышла из автобуса и, поправив на плече сумку, быстро зашагала по асфальтовой дороге, ведущей через пустырь к домам новостроек. Было поздно и темно, и девушка то и дело оглядывалась, убыстряя шаг.

В центре пустыря росли редкие кусты, а рядом с ними в тусклом свете единственного в округе фонаря стояла беседка, в которой местная праздножитийствующая молодежь по вечерам устраивала сходки: побренькивала на гитарах, пощипывала девчонок, а случалось, прихлебывала из горлышка портвейн и даже дралась между собой.

Приблизившись к беседке, девушка не без испуга на нее покосилась, а затем вновь припустила по дороге.

Она уже почти добралась до домов и уже расслабилась внутренне, замедлила шаг и задышала полной грудью, когда на ее пути неожиданно образовался из темноты детина лет двадцати, в матросской тельняшке и с усами, торчащими в разные стороны, как иглы у ежа.

– Ах ты моя цыпочка, сама ко мне идет, маленькая, – растроганно произнес он и растопырил ручищи, собираясь заключить девушку в объятия.

Девушка тотчас же остановилась и застыла от ужаса, а детина тотчас предупредил:

– Только не кричать, лапонька! Будь умницей!

Едва ли у девушки достало сил пошевелиться, если бы сумка вдруг не сорвалась у нее с плеча, и резкое движение выдернуло ее из оцепенения. Девушка отшатнулась от детины, повернулась и бросилась бежать в противоположную сторону, к кустам и беседке.