Капля чужой вины - Геннадий Геннадьевич Сорокин

запоздалые прохожие, но на улице у дома Прохоренкова было пустынно. Как я вошел к нему во двор, никто не видел.

Замок на двери был самый простой. Я открыл его гвоздем, распахнул дверь. Тут же что-то упругое ударило меня по ногам и стремительно умчалось в темноту огорода. Первая мысль была: «Крыса! Огромная крыса». Придя в себя после внезапного нападения, я вспомнил про кобелька.

«Это Жучок! – догадался я. – Песик целый день провел взаперти, оголодал и на улицу захотел».

Дома у Прохоренкова было холодно. Я включил свет, осмотрелся, потрогал печь.

«Как быстро выдувает тепло из этой халупы! – подумал я. – Если печь дважды в день не топить, жить в таком доме невозможно. У Прохоренкова пустая углярка, у входа в дом поленница совсем небольшая. С таким запасом дров долго не протянешь. Судя по запасам топлива, он действительно не рассчитывал дожить до теплых дней».

Я достал с полки над печкой альбом. Все страницы в нем были пустые. Судя по порванным прорезям для фотографий, карточки из альбома доставал нетрезвый человек. Он так спешил вырвать фотографии из гнезда, что совсем не заботился о целостности альбома.

Но нужная фотография была на месте. Уничтожив все фотокарточки из альбома, Прохоренков оставил ее, рассчитывая сжечь в последний момент, перед госпитализацией. Я сунул снимок во внутренний карман и продолжил осмотр. Пустые бутылки под столом навели на мысль, что в последние дни Прохоренков беспробудно пил и почти ничего не ел. Продуктов в доме не было. Холодильника – тоже. В углу стоял допотопный ламповый телевизор. Радиоточка была, и, судя по отсутствию пыли на ней, именно она служила хозяину основным источником информации. Верхней одежды на вешалке не было, зимней обуви – тоже.

Я в последний раз бегло осмотрел комнату, бывшую и спальней, и гостиной, и кухней одновременно. Обстановка была убогой, даже нищенской. Если бы к Прохоренкову забрались воры, им бы нечего было с собой унести. На моем участке воры в одной квартире оставили на стене надпись: «Так жить нельзя!» Здесь бы стоило написать: «Тут жить нельзя!»

«Вот что бывает, когда человеку откровенно наплевать на себя, – подумал я. – Больше искать здесь нечего. Если Прохоренков сделал дома тайник, я его и до утра не найду. Доски на полу местами отошли от лаг и гуляют под ногами. Под любой из них можно вырыть в земле ямку и спрятать что-нибудь ценное или запрещенное».

Я вышел на крыльцо, посвистел, подзывая Жучка, но песик не появился.

– Извини, дружок! – сказал я в темноту. – Я до утра тебя ждать не буду. Печь топить – тем более. Захочешь – как-нибудь выживешь.

На штакетнике у входа во двор Прохоренкова висел почтовый ящик. Я заглянул в него, пошарил, нашел открытку, сунул ее в карман и пошел в общежитие.

«Он был здравым мужиком, – размышлял я по дороге, – потом сломался, перестал следить за собой, опустился, стал пить. Надо поинтересоваться, когда он переехал в эту халупу. Не мог же пенсионер МВД заранее планировать, что сопьется и ему будет безразлично, где пройдут его последние деньки. Интересно, если бы он позвал к себе Часовщикову, они бы в вдвоем влачили жалкое существование или совместными усилиями попытались хоть как-то наладить быт?»

В общежитии веселье набирало обороты. Из ближайшей мужской комнаты доносились пьяные голоса, в другом конце коридора еще негромко начал бренчать на гитаре Андрей Макаревич. В начале каждой пьянки «машинисты» ставили кассету с лирико-философскими композициями группы «Машина времени». В разгар веселья на всю мощь врубали «Поворот», и тогда хоть уши затыкай, хоть подпевай: «Вот, новый поворот!»

Я пошел в умывальник набрать воды в чайник. У распахнутого настежь окна стояли, свесившись наружу, двое парней.

– Чего он телится, как баба беременная? – спросил один из них. – Машина уже давно прошла.

Услышав мои шаги, парни обернулись.

– А, Андрей, привет! Винца не хочешь? Минут через десять заходи, посидим, помянем Леонида Ильича.

Парни пьяно захохотали и отвернулись к окну.

Доставка спиртного в общежитие шла по отработанной схеме. Вначале наполнялись сорокалитровые фляги в «комнате отдыха» слесарей. С наступлением темноты дежурный слесарь или электрик наполнял ведро и подносил его к общежитию, внутренние окна которого выходили прямо на заводскую территорию. Из умывальника спускали веревку с карабином, подцепляли ведро и несли в ближайшую мужскую комнату, где вино или оставляли в ведре, или разливали по банкам и разносили по комнатам. Пустое ведро утром через проходную возвращали назад. С пустым ведром на завод входить было можно, а вот вынести пустое ведро – нет. Ведро было государственным имуществом.

Единственным неудобством в ночной доставке спиртного в общежитие были автомобили, круглосуточно въезжающие на завод за готовой продукцией. Попасть в свете фар на глаза водителю хлебовозки считалось неприличным, хотя шоферам было безразлично, кто и что таскает в темноте заводского двора. Сразу же стоит уточнить, что ведрами в общежитие вино доставляли нечасто, только когда синусоида начинала подниматься к высшей точке. В обычные дни могли ограничиться трехлитровой банкой, поставленной в ведро.

Вернувшись в комнату, я запер дверь, поставил чайник, выложил на стол открытку и фотографию. Изучение вещественных доказательств начал с открытки. На ее лицевой стороне были изображены красный флаг, орден Октябрьской революции и поздравление с праздником. На оборотной стороне стояли почтовые штемпели с датами получения и отправки. Судя по ним, открытку отправили в нашем городе в районе 54-го отделения связи. Отправителем была некая Иванова Н. И. Обратный адрес она указала вымышленный.

Дело в том, что улица Карамзина была на моем участке, и я знал, что на ней нет дома под номером 38. Последний дом по четной стороне был тридцать второй. Женщина, отправившая открытку, об улице Карамзина слышала, но сколько домов на ней, не знала, вот и поставила первый пришедший на ум номер. Вообще не указывать обратный адрес она не рискнула: такая открытка привлекла бы ненужное внимание. Текст послания был написан шариковой авторучкой синего цвета. Почерк явно женский, с характерным написанием букв «т» и «ш»: над прописной буквой «т» она ставила горизонтальную черточку, такая же черточка была снизу буквы «ш».

Текст послания:

«Поздравляю с праздником Великого октября! Желаю счастья, здоровья, радости! У меня все хорошо, скоро уезжаю к внукам. Спасибо за то, что помог в трудную минуту. Нина».

Судя по штемпелям, открытка попала в почтовое отделение № 54 первого ноября. Через неделю ее доставили Прохоренкову. Старик почтовый ящик не проверял. К тому времени он или ушел в запой, или перестал интересоваться входящей корреспонденцией.

«Если открытку отправила Часовщикова, то она скоро смоется из города, – рассматривая женский почерк, подумал я. – После казни Горбаша старик и Часовщикова прекратили обмен оперативной информацией. Мара в качестве связующего звена им больше не нужна. Последний