Каменный мешок - Арнальдур Индридасон

В тот раз с ней был Синдри Снай, но просидел у папы недолго, так что остались они с Евой одни, в вечерней декабрьской полутьме. По радио передавали рождественскую музыку, Эрленд было выключил ее, но Ева Линд врубила радио снова, мол, хочу слушать. Примерно на четвертом месяце, сменила сколько могла привычки, вымылась-почистилась и, как всегда, завела разговор про семью — которой на самом-то деле и не было. Синдри Снай эту тему старался не затрагивать — ни слова ни о матери, ни о сестре, ни о прочем, чего не существовало в действительности. Он вообще был молчун, то ли стесняется, то ли просто весь в себе. Эрленд мало что мог из него вытянуть. Но сын хотя бы не жаловался отцу на отца же. В этом между братом и сестрой была большая разница. Ева Линд только и знала, что обвинять отца в том да в сем да возлагать на его плечи ответственность за что ни попадя.

— С твоей мамой? — спросил Эрленд. — Слушай, давай выключим эту рождественскую дребедень, а?

Это он чтобы время выиграть. Очень не любил отвечать на вопросы Евы о прошлом. Не понимал, как должен рассказывать ей про свой недолговечный брак, про то, как завел детей, про то, почему ушел. Не умел правильно отвечать на ее вопросы, а она от этого все больше злилась. Как только речь заходила о семье, терпения у Евы не оставалось ни на грош.

— Нет, я хочу слушать музыку, — сказала Ева Линд, и услужливый Бинг Кросби продолжил свое вытье про «снег под Рождество». — А с мамой вот что. Она ни разу в жизни, сколько я помню, не сказала о тебе доброго слова, как тот крокодил, и все-таки должна же она была в тебе что-то найти, нет? Ну в смысле, когда вы только познакомились. Что это было?

— А ты ее об этом спрашивала?

— А то!

— И что она сказала?

— А ничего. Ведь ей бы пришлось в таком случае сказать про тебя что-то хорошее, а у нее в этом вопросе кишка тонка. Она прежде сдохнет, чем скажет про тебя что-то хорошее. Так все-таки, что там было-то? С чего это вы взяли да поженились?

— А черт его знает, — искренне ответил Эрленд.

Он очень старался всегда говорить дочери чистую правду.

— Мы познакомились на танцах. А дальше — черт его знает, как это получилось. Мы точно ничего не планировали заранее. Все как-то само собой сложилось.

— Не, ну а ты-то как на все это смотрел?

Эрленд не ответил. Он все думал о детях. Ведь дети же на самом деле не знают своих родителей. Понятия не имеют, что это за люди, их родители. Они ведь появляются на свет, когда родители прожили с полжизни — откуда же им знать их, как они знают, допустим, друзей? В родителях они видят только маму да папу, защитников да повелителей. И никогда детям не узнать, что за тайны эти два человека хранят вместе и по отдельности. В итоге выходит, что родители детям ничуть не ближе, чем любые другие люди, встретившиеся им на жизненном пути. Родители же держат детей, так сказать, на расстоянии вытянутой руки все их детство и юность, и постепенно от связи между ними не остается ничего, кроме взаимной вежливости, взаимного уважения, которое происходит более из опыта совместной жизни, чем от подлинной любви. Или это только у некоторых родителей? У некоторых детей?

— Так я чё спрашиваю, ты-то как на все это смотрел?

Вот же приспичило ей ковыряться в старых ранах. И не отстанет, это к бабке-гадалке не ходи.

— Да не знаю я, — отмахнулся Эрленд.

Нет, не пущу. Всегда так делал. Ей от этого больно. Наверное, она ради того, чтобы испытать эту боль, и задает свои вопросы. И чтобы получить еще одно доказательство, что он ей чужой, что между ними океаны и моря. Что ей никогда его не понять.

— Но должен же ты был что-то такое в ней найти, а?

Нет, ну как она рассчитывает понять его, когда он порой сам себя не понимает?

— Мы познакомились на танцах, — повторил он. — Не думали, что из этого что-нибудь выйдет на долгий срок.

— Ну а потом ты просто взял и сбежал.

— Да нет, не просто, — сказал Эрленд. — Все было не так. Но в итоге я ушел, и на этом все кончилось. Мы не… Не знаю. Может, и не было для нас никакой верной дороги. А если была, мы не сумели ее найти.

— Но это же неправда, что все было кончено, — сказала Ева Линд.

— Нет, — кивнул Эрленд.

Послушал, как ноет из динамика Кросби. Посмотрел в окно, как большие снежинки лениво падают на землю. Посмотрел на дочь. В бровях — кольца. В носу — металлический шарик. Ноги лежат на столе, обуты в тяжелые ботинки. Грязь под ногтями. Пузо торчит из-под черной футболки, делается все больше.

— Это никогда не кончится, — сказал он.

Хёскульд Тораринссон жил у дочери, в подвальной квартире очаровательного особняка на Речном хуторе[40], и, по его же собственным словам, был этим обстоятельством, как и жизнью вообще, весьма и весьма доволен. Невысокого роста, седой, бородатый, проворный, несмотря на возраст, одет в плотную рубашку в клетку и бежевые вельветовые брюки. Адрес его без особого труда нашла Элинборг — пенсионеров по имени Хёскульд оказалось совсем немного. Обзвонив по очереди всех, она выяснила, что именно Хёскульд из Речного хутора снимал в былые годы дом у Беньямина Кнудсена, добрейшей души человека, и как жаль, что с ним приключилась такая история. Хёскульд все отлично помнил, хотя прожил в доме предпринимателя совсем недолго.

Открыв дверь Эрленду и Элинборг, радушный хозяин проводил их в гостиную, усадил в удобные кресла, сварил и налил кофе и принялся болтать. Были обсуждены всевозможные темы, как то: температура воздуха, направление ветра, относительная влажность, текущее состояние транспортной системы в столице и окрестностях, место рождения Хёскульда (город Рейкьявик), место, где он провел юность (город Рейкьявик), текущий политический климат в стране (отвратительный), партия, находящаяся у власти (консерваторы), политика партии, находящейся у власти (проклятые черти только и думают, как бы выдоить побольше из несчастных пенсионеров и вышвырнуть их, а равно и всех прочих, кто не может сам заработать себе на жизнь, на обочину современности). На этом повестка дня, судя по выражению лица хозяина, была еще далеко не исчерпана, но Эрленд решил, что