Королевские бастарды - Поль Феваль

Обитель Спасения была весьма обширна. Ее склепы и подвалы представляли собой настоящее подземное царство, так что не только членам совета, но и более низким по рангу собратьям было где пировать.

Той же ночью после праздничного ужина в склепе под часовней собрались члены совета. Имена их мы перечислять не будем, поскольку люди эти не имеют ни малейшего отношения к нашему дальнейшему повествованию, да и большинство из них давным-давно умерло. Если Отец-Благодетель был бессмертен, то его советники очень быстро сходили в могилу: такой уж он избрал способ обращать в свою веру несогласных.

На этом новом совете, что состоялся в подземельях Обители Спасения, полковник Боццо, поздравив себя с тем, что вновь видит вокруг дорогих и верных соратников, объявил, что готов осуществить раздел сокровищ между всеми членами сообщества.

Члены совета, похоже, не ждали столь скорой и столь справедливой развязки, ибо восторг их не знал пределов, и своды монастырского подземелья едва не рухнули от грома оглушительных аплодисментов и радостных криков.

Добавим только, что восторг был недолог.

Ликующие члены совета вдруг увидели, что Отец-Благодетель разворачивает ветхий, пожелтевший пергамент, и узнали в нем «Устав сообщества», подписанный еще основателем братства. Лица их мгновенно вытянулись и побледнели.

– Равная доля для всех, – произнес полковник, – вот наш закон! Последний из наших людей имеет те же права, что вы или я.

– Этот устав учреждали прежние двенадцать членов совета, – сказал один из теперешних членов совета.

– У нас всегда двенадцать членов совета, – заметил полковник, – и сейчас под нашей командой чуть больше четырех сотен солдат. По нашему уставу Отец-Благодетель наследует тем своим возлюбленным чадам, которые уже умерли.

И полковник Боццо-Корона развернул два других свитка. В первом были перечислены четыре сотни теперешних рядовых членов сообщества, второй, куда более длинный, содержал имена «возлюбленных чад, которые уже умерли».

Число покойников превышало по крайней мере раза в два число живущих.

Побледневшие лица членов совета приобрели серый оттенок.

XV

ПОЛКОВНИК

Полковник Боццо ласково и благожелательно посмотрел на каждого члена совета. В правой руке он держал список мертвых, в левой – живых. – Не угодно ли вам изучить самим эти списки, мои голубчики? – спросил он. – Пересчитывай чаще, дружба будет слаще.

Подавленные члены совета молчали.

– Нет? Не угодно? – продолжал Отец-Благодетель. – Значит, вы доверяете мне, как и положено добрым послушным детям? Прекрасно! Тогда займемся арифметикой. Я полагаю, что в наличности у нас двенадцать миллионов. В монетах это будет недурная горка, не так ли? Разделив их на тысячу двести частей, мы получим по десять тысяч франков на каждого.

С разных концов стола послышались выражения, и весьма крепкие.

– Если я ошибся, – мягко сказал полковник, – пересчитайте сами. И не стоит со мной церемониться.

Никто, однако, не выказал желания откликнуться на любезное предложение, и полковник продолжил:

– Четыреста долей для живых составит около четырех миллионов, а доля мертвых примерно вдвое больше, то есть восемь, вот вам и все двенадцать миллионов. Если бы с помощью Божьей я сумел бы вернуть жизнь моим возлюбленным чадам и тем самым отказаться от своих прав, я бы с радостью сделал это. Но поскольку сие невозможно, я, во исполнение устава, беру свою часть.

Страх победил гнев, и ни один из членов совета не посмел возразить Отцу-Благодетелю.

– Ну, стало быть, в добрый час! – сказал полковник все с той же добродушной улыбкой. – Мы подчинились обстоятельствам, и мы правы, потому что сила не на нашей стороне. Равенство коробит вас, дорогие мои, зато оно радует остальных, а их целые четыре сотни. Теперь я спрашиваю: хотите ли вы найти иной выход из создавшегося положения?

Он резко выпрямился; на лице его уже не было никакого благодушия. Пронизывающим, тяжелым взглядом он обвел всех присутствующих, будто гипнотизируя их, и после недолгого молчания продолжил:

– Плохо же вы меня знаете! Горе тому, кто мне не доверяет! Вы посягнули на получение доли, и я вам ее отдаю, я отдаю вам и свою долю, но не для того, чтобы мои солдаты, над которыми я генерал, мои дети, которым я отец, получили двадцать тысяч франков вместо десяти или тридцати тысяч, или даже вдвое против этого. Разве это богатство? Я хочу для вас другого богатства, неисчислимого, неисчерпаемого! Хочу, чтобы все блага жизни принадлежали вам полностью и навсегда! Вы меня слышите? Мы говорим тут искренне и откровенно! Я хочу, чтобы ваше богатство давало вам возможность повелевать мужчинами и выбирать красивейших из женщин, сорить золотом, удовлетворяя любую страсть, и совершать любые безумства, не истощая бездонного кошелька!

Глаза присутствующих зажглись алчной верой в слова говорившего, но нашлись и трое несогласных, и они прокричали:

– Мы требуем наши десять тысяч франков и нашу свободу!

– Идите, – холодно ответил полковник. – Вы уже не с нами. Завтра вы получите и свободу, и деньги.

Он вышел из-за стола и сам открыл двери перед тремя членами совета, которые пожелали уйти. Прежде чем затворить за ними дверь, он сказал тому, кто охранял вход:

– Темно, дети мои, посветите!

Тяжелая створка сомкнулась, заглушив своим скрежетом три коротких стона, после которых вновь воцарилась глухая тишина.

На столе перед членами совета не стояло ни вин, ни ликеров.

Желая опьянить тех, кого он хотел видеть опьяненными, полковнику достаточно было красноречия: огненной лавой текло оно с его ледяных уст тогда, когда он соблазнял малых сих.

Он говорил им, возможно, то, что говорили Эрнан Кортес и Франсиско Писарро испанским искателям приключений, увлекая их к неведомому Эльдорадо, то, о чем много раньше пели северные барды светловолосым воинам, которые захватили половину Франции и всю Англию, то, что еще раньше вожди варваров кричали своим восточным ордам, торопя их на завоевания Старого Света. Все они пели, выкрикивали, страстно шептали одни и те же слова, перед которыми никто не мог устоять: это был хвалебный гимн золоту, вину и наслаждению.

Знал ли Париж этот дикарь-бандит из Апеннин?

А знал ли Аттила[16] Европу?

Нет, их войска двигались наугад, ища удачу и находя ее, они текли вперед, как вода с гор, что торопится к океану сперва по руслам рек, а если они ее не вмещают, то заливая людей и селения.

Коварство помогло дикарю разгадать тайны цивилизации и ее пороки; своим варварам, что слушали его с горящими глазами и распаленной алчностью душой, он читал бесовскую проповедь, рассказывая о самом богатом во вселенной золотоносном прииске, о феерических соблазнах роскоши, о разгуле и еженощных оргиях – словом, он рассказывал о Париже. О, Париж, Париж! Ты вершина славы и бездна позора!