Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

Первый и последний Ущерб, который осмелился поднять на смех этот ритуал, на следующее утро был найден мертвым. Больше скальперы-отступники не высказывали своего мнения, сведя неприятие к хмурым взглядам на лицах, исполненных страха и отвращения.

Иногда нелюдь взбирался на какую-нибудь импровизированную кафедру – на поросшие мхом остатки упавшего дерева или горбатый валун, и мрачным голосом живописал чудеса. Чудеса и ужасы одновременно.

Он часто повествовал о войне и мучениях, о разбитых сердцах и несостоявшихся победах. Но как ни донимали его скальперы расспросами, Клирик никогда не рассказывал об обстоятельствах своих воспоминаний. Он говорил о событиях и эпизодах, умалчивая о временах и эпохах. В результате его рассказ складывался в какое-то поэтическое сказание, насыщенное тайнами и неясностями, не образуя цельного повествования, – по крайней мере, никто не мог его уловить. Но эти отрывки еще ни разу не оставили слушателей равнодушными.

Мимара постоянно донимала старого колдуна расспросами.

– Кто он? – свистящим шепотом допытывалась она. – Его истории должны говорить тебе о чем-то!

Но Акхеймион раз за разом изображал полное непонимание.

– Он просто вспоминает отдельные случаи. Большая часть мозаики всегда утрачивается – как для него, так и для нас! Я знаю только, что он стар… очень стар…

– Насколько?

– Он родился до изобретения железа. До возникновения письма…

– То есть он старше Бивня.

Все живущие ныне нелюди были чрезвычайно древними. Даже самые молодые из их числа были современниками Древних Пророков. Но если верить в его проповеди, то Клирик – или Инкариол, Лорд-Скиталец – был гораздо старше, его расцвет пришелся на период до Ковчега и прихода инхороев.

Он был современником Нин’жанжина и Ку’жара Синмоя…

– Иди спать, – проворчал Друз.

Какая разница, кем был Клирик, говорил он себе, когда за годы испытаний он превратился в нечто совсем другое?

– Вы смотрите на меня и видите нечто цельное… необычайное… – сказал Клирик однажды ночью, повесив голову на грудь, отчего лицо его потонуло во мраке.

Когда он поднял глаза, слезы прочертили серебряные полосы по его щекам.

– Вы ошибаетесь.

– Что он имел в виду? – спросила потом Мимара, устраиваясь на ночлег рядом с Акхеймионом.

Теперь они всегда спали бок о бок. Колдун даже привык к пятну пустоты, которое было ее Хорой. С тех пор как на них первый раз напали шранки, когда она оказалась с Сомой за пределами спасительного круга Чар, он старался не оставлять ее одну.

– Что он не… личность… в том смысле, как мы с тобой. А теперь спать.

– Как это может быть?

– Память. Она привязывает нас к тому, кем мы являемся. Ложись.

– Что это значит? Как кто-нибудь может быть иным? Это какая-то бессмыслица.

– Спи.

Друз лежал, закрыв глаза, пока перед ними маячил образ нелюдя – земная красота в вечном разладе с его темным искажением, уродством, поразившем его душу. Старый Колдун выбранил себя за то, сколько страж он провел впустую, беспокоясь об Эрратике. Клирик был одним из фарроика, Непредсказуемых. Кем бы он раньше ни являлся, он давно перестал им быть, и хватит думать об этом.

Если он совершенно не задумывался об Инкариоле в дни после битвы на развалинах Маимора, значит, так случилось благодаря шпиону и тому, что означало его присутствие. Но время обладает свойством притуплять наши самые острые вопросы, делая их привычными. Конечно, Консульт следил за ним, за человеком, который обучил аспект-императора Гнозису, и, следовательно, способствовал появлению Империи Трех Морей. Конечно, они заслали шпиона к Шкуродерам.

Ведь он был Друзом Акхеймионом.

Но чем дальше происшествие с Сомой отдалялось в прошлое, тем больше присутствие Клирика раздражало его любопыытство, тем больше вопросов мучило Колдуна.

Даже его Сновидения изменились.

Он потерял чернильный рожок и папирус в страшных глубинах Кил-Ауджаса, поэтому больше не мог вести запись важнейших видений из своих Снов. Да и не нуждался в этом.

Казалось, будто Друз отчаливал от берега, когда размышлял о трансформациях. Сначала он дрейфовал по центральному течению жизни Сесватхи, от чудовищных несчастий к деталям обычной жизни, и так узнал об Ишуале, тайной обители дуниан. Потом все стало казаться слишком мелким, чтобы ухватить ткань его души, и Акхеймиона отнесло от Сесватхи, чтобы увидеть то, что было недоступно взорам его древнего предка, остановиться там, где не ступала его нога, как в тот момент, когда он узрел, как горит Библиотека Сауглиша.

А теперь?

Ему все снилось, что он стоит в мрачном ряду с безымянными соратниками, в кандалах. Сломленные. Доведенные до животного состояния. Они двигались колонной по проходу, образованному сухим подлеском и кустарником, разросшимся вокруг настолько, что получился свод из переплетающихся веток. Поверх поникших плеч впереди идущих виднелся конец туннеля, залитый солнцем просвет, настолько яркий и ослепительный, что приходилось прикрывать привыкшие к сумраку глаза. Старик чувствовал страх, который совершенно не вязался с окружением, будто он пришел из другого времени, издалека.

И колдун не знал, кто он сам.

Раздался оглушительный рев трубы, и цепь всех потянула вперед; спотыкаясь, они пытались разобрать, что там, впереди. Друз наткнулся взглядом на истощенного беднягу, а перед ним плелось не меньше сотни таких же, которые один за другим ступали в пятно золотистого света и… пропадали.

И раздался крик, резко оборвавшийся.

Вновь и вновь видел Акхеймион этот бессмысленный сон. То он снился без изменений, то бывало, что он оказывался на одного человека ближе к концу цепи. Трудно сказать.

Может, все дело в кирри? В неослабевающей ненависти Косми или в жестокой прихоти Судьбы?

А может, какой-то роковой удар лишил его стойкости и забросил во сне в волчье логово мрачной фантазии навсегда?

Всю свою жизнь, с тех пор, как Друз заключил в ладони с высохшим сердцем Сесватхи в глубинах Атиерса, его сны приобрели… логику, пугающую, но тем не менее вполне понятную. Всю свою жизнь он просыпался с ясной целью.

А теперь?

– И каково там было? – как-то спросил Акхеймион Мимару, когда отряд пробирался сквозь очередной древесный лабиринт.

– Что именно?

Теперь они всегда общались между собой на айнонийском. Понять их мог только Капитан, и в этом было что-то дерзкое и одновременно воспринималось как должное. Вряд ли безумцам было дело до их секретов, но они старались следить, чтобы Капитан не подслушал.

– Жить на Андиаминских Высотах, – продолжал старик, – как Анасуримбор.

– То есть членом семьи, которую ты пытаешься уничтожить?

Старый колдун фыркнул:

– И бегать больше не придется.

Наконец-то она улыбнулась. Злоба и сарказм, понял Акхеймион, были для Мимары чем-то вроде защитного рефлекса, убежищем. Если ему удавалось сломить в ней изначальную враждебность, которая осложняла жизнь независимо от того, сколько он вкладывал беззлобного юмора в свои слова, то Мимара в какой-то степени раскрывалась.

– Сложно, – печально проговорила она.

– Ну тогда начни сначала.

– То есть с момента, когда они пришли за мной в Каритасал?

Старый колдун пожал плечами и кивнул.

Они замедлили шаг и отстали от всех. Их обогнали даже сурово молчащие Ущербы, которые, проходя мимо, украдкой бросали алчные взгляды на Мимару. Несмотря на хор птичьих голосов, тишина выросла вокруг них, покой неспешного роста и разложения словно накрыл их.

– Ты должен понять, – произнесла она с запинкой. – Я не знала, что совершено надо мной до конца. Повседневная жестокость… Ведь я же была ребенком… А потом стала рабыней в борделе, вот кем я стала… А это означало терпеть насилие, оскорбления, переживать их вновь и вновь, пока я не состарюсь и не подурнею, и тогда продадут на сукновальню. Так там было… принято… Поэтому, когда пришли эотийские гвардейцы и принялись избивать Яппи… Япотиса… хозяина борделя, я не понимала, почему они это делают. Не могла понять…

Акхеймион, осторожно посмотрев на Мимару, увидел полосу редкого здесь солнечного луча, упавшего ей на лицо.

– Ты думала, что на тебя нападают, а не спасают.

Она оцепенело кивнула.

– Они увели меня, прежде чем начать бойню, но я знала… Понимала по безжалостности солдат, как и у этих скальперов. Знала, что они убьют каждого, кто принял участие в моем… осквернении…

У нее была привычка переходить на тутсемский при неприятных воспоминаниях, грубый диалект, на котором разговаривали слуги и рабы в Каритасале. Сокращенные гласные. Напевные интонации. Если бы разговор не был настолько серьезным, Акхеймион посмеялся бы над ней, что она разговаривает, как айнонийская распутница.

– Меня посадили на корабль – видел бы ты их! Заикаются, все время кланяются и падают на колени – не солдаты, а имперские служащие, командовавшие ими. Они просили меня – умоляли! – хоть о каком-то распоряжении, чтобы они могли что-то сделать, чтобы мне стало хорошо и покойно, по их словам. Никогда этого не забуду! Всю мою жизнь единственной наградой мне было вожделение, которое вызывала в мужчинах моя внешность – лицо императрицы, а бедра и щелочка юной девушки, – и вот я стояла перед ними, гордая обладательница чего? Славы? И тогда я сказала: «Остановитесь! Прекратите убийства!» А у них вытянулись лица, и они ответили: «Увы, принцесса, это единственное, чего мы сделать не в силах». «Почему?» – спросила я их…