Наследница царицы Савской - Эдхилл Индия

– Славить меня? – Казалось, затянутые пеленой смерти глаза царя блуждают, но на миг они сверкнули, словно клинки. – Самые важные люди?

– Да, отец.

– Авиафар? Первосвященник Авиафар?

– Да, – кивнул царевич Адония, – и…

– И первосвященник Садок? И Веная? И Нафан, пророк Нафан, будет ли он меня ждать на твоем большом пиру?

Адония замялся и отвел взгляд.

– Они не пришли. Пока. Но придут.

– А Иоав? Адония, сын, сидит ли мой военачальник Иоав за твоим столом?

– Да, – Адония поднял голову, улыбаясь, – да, отец, Иоав сидит за моим столом.

Царь Давид улыбнулся ему в ответ:

– Придвинься ближе, Адония.

И, когда царевич подчинился отцу, тот возложил руки на гладко причесанную голову Адонии, молча благословляя его.

Затем царь Давид искоса посмотрел на Ависагу:

– Хороший царь получится из Адонии, правда, девица?

– Как будет угодно моему царю и повелителю, – прошептала мама, склонив голову.

Затем она взяла кувшин и вышла, чтобы наполнить его свежей водой. По дороге она остановилась лишь для того, чтобы перекинуться несколькими словами со слугой Адонии, ожидавшим господина на царском подворье. У слуги она по крупицам собрала новости, а затем бросилась к царице Мелхоле. Выслушав Ависагу, царица Мелхола поцеловала ее в щеку и отпустила обратно к царю Давиду.

Ависага хорошо изучила дворец. Она могла бы с завязанными глазами пройти по лабиринту его покоев и внутренних двориков. Вернувшись на свое место, к царю, она сидела там, пока царица Мелхола не появилась в опочивальне. А когда Мелхола вышла, унося с собой царский перстень, Ависага скользнула обратно на свое место рядом с царем. Весь тот долгий день Ависага сидела и терпеливо ждала, словно никуда и никогда не двигалась. А пока она ждала, Соломон надел на палец перстень, на голову – корону, сел на коня и отправился в путь…

Вот так мой отец оказался на троне. Если бы не предупреждение моей матери и не решимость царицы Мелхолы, Адония, вне всякого сомнения, захватил бы власть.

Я почти достигла возраста, в котором моя мать помогла отцу стать царем. Мне очень хотелось совершить нечто столь же смелое и значительное, как ее поступок. Но я знала, что легче достать звезду с неба: под мудрым правлением моего отца наше объединенное царство наслаждалось миром. И все знали, кто станет следующим царем. Вряд ли мне представилась бы возможность совершить нечто великое.

Да, как и все девушки, я могла только ждать. Ждать, когда отец устроит мое замужество.

А что еще остается девушке, будь она даже царевной?

Странные браки заключались ради блага страны, а еще более странные – во имя выгодной торговли. Далекие царства Израиль и Иудея жаждали серебра, слоновой кости и звериных шкур, а земля Хуш зависела от поставок железа и кедровой древесины.

И нужны были не только ценные металлы и товары. Еще более важным считалось убедительное свидетельство доброй воли, способное послужить печатью для уверений в дружбе.

– А какая связь прочнее кровной? – спросил дядя Македы, вышагивая по женскому поселку, вглядываясь в лицо каждой жены, дочери и рабыни. Поравнявшись с ней, он остановился. – Ты, Македа. В Иерусалим поедешь ты.

Никому не пришло бы в голову спрашивать, почему в это изгнание отправляли именно ее. В один прием ее дядя получал союзника и уничтожал последнее напоминание о том, что в его жилах не течет кровь царской династии, которую он прервал. Его право на власть подкреплялось только женитьбой на сестре матери Македы, да еще расторопностью. Он не упустил возможность, когда чума умертвила половину царской семьи. Среди тех, кого призвала к себе богиня смерти, оказался и царь, отец Македы. Из всех, в чьих жилах текла змеиная кровь, осталась в живых лишь Македа.

«И то лишь потому, что он боится меня убить, ведь тогда Саа-сет и Джангу-сет проклянут его навеки». Но, хотя умертвить ее он не мог, ничто не мешало ему превратить ее жизнь в пытку. Македа терпела и клялась, что когда-нибудь он отплатит за каждую отнятую у нее почесть, за каждый укол ее гордости. Каждый вечер она молилась Змеиной Владычице и Змею-царю о скорой расплате.

Но и дядя ее молился, и его боги, судя по всему, оказались сильнее. Ведь решение сложного вопроса само собой упало к его ногам – его просили о помощи и союзе. Он мог без малейших усилий избавиться от Македы навсегда.

Кивая собственным мыслям, ее дядя улыбнулся, обнажив подпиленные кончики зубов.

– Да, царевна Македа, я позаботился о хорошем замужестве для тебя! Ты выйдешь за царя Соломона. Так я решил.

От потрясения она растерялась. Мелькнула лишь мысль о том, что дядя, не принадлежа к змеиному роду, не имеет права подпиливать зубы. Она собралась было наотрез отказаться, но растерялась, словно бы испугавшись подать голос.

– Вот и хорошо. – Дядя быстро отвернулся – казалось, он боялся встретиться с ней взглядом. – Люди царя Соломона заберут тебя завтра. Готовься.

«Завтра!» Она смотрела, как он удаляется. Да, слишком быстрые шаги выдавали его страх. «Трус, – с холодной злобой подумала она, – сказал мне только сейчас, чтобы я не успела ничего предпринять».

Когда дядя ушел, вокруг нее собрались все его женщины и заговорили хором. Она гордо выпрямилась во весь рост, чтобы сказать, что не покорится, даже если царь приказывает.

И снова что-то сковало ей губы, не давая говорить. На этот раз она поняла, что Джангу-сет удерживает ее от слов, которые она не смогла бы взять назад. Македа провела языком по заостренным кончикам собственных змеиных зубов, знаку ее царской крови. Если Джангу-сет что-то хотел сообщить ей, то следовало выслушать его и лишь потом строить собственные планы.

Неглубокая хрустальная чаша принадлежала когда-то ее матери, и матери ее матери, и так через поколения до самой их прародительницы Саа-сет, Змеиной Владычицы. Македа развернула сверток из змеиной кожи и поставила чашу перед собой на леопардовую шкуру, застилавшую пол.

Корзину со змеями она осторожно пристроила рядом, а затем подняла крышку. Кобра принадлежала ей с тех самых пор, как вылупилась из яйца, которое Македа отогревала между своих грудей. Змееныш подрастал в своей жесткой оболочке, а когда пришло время, Македа своими руками осторожно помогла ему вылупиться. Она сама сплела корзину, в которой кобра спала.

Тело смертоносной змеи плавно, словно струйка песка, перелилось через стенку корзины. Кобра мирно обвилась вокруг руки царевны. Македа погладила темные змеиные чешуйки, успокаивая кобру и собственный разум. Когда царевна прижала змеиные зубы к краю хрустальной чаши, безмятежная кобра послушно отдала свой яд. Нацедив достаточно, Македа отпустила змею, а сама наклонилась над чашей пророчеств.

Змеиный яд лужицами собрался на дне. Македа погрузила указательный палец в маслянистую, переливающуюся всеми цветами радуги жидкость, а потом коснулась лба, сердца и губ. И принялась ждать, пока над кожей, смоченной мерцающими капельками яда, не закружились видения.

«Человек. Сияющий золотым светом мужчина. Женщина, черная как ночь. Корона у нее на голове. Корона, которая медленно растворяется…» Македа почувствовала гнев и страх. Ей пришлось заставить себя отогнать их. Чтобы смотреть глазами Змеиной Владычицы, нужно спокойствие. «Ветер надувает паруса кораблей. Путешествие. Ребенок, мальчик. Ребенок с ее гордым лицом и ясными змеиными глазами. Перед ним вьются две одинаковых змеи, он протягивает руки, и они, скользнув ему на плечи, обвивают его голову. Мальчик стоит, выпрямившись во весь рост в короне из змей, раскинув руки. Ветер подхватывает его и несет на юг. Змея сбрасывает кожу и летит впереди…»

Веки щипало, Македа моргнула, и видение исчезло, оставив лишь последний образ – змеиную кожу. Опустевшая оболочка мерцала тусклым золотистым светом, постепенно затухая… А потом и она исчезла. Теперь Македа видела лишь маленькую лужицу яда в хрустальной чаше.