Священная война (ЛП) - Хайт Джек

— Добро пожаловать в мой шатер, — сказал им Юсуф по-арабски. Он достаточно хорошо знал язык франков, но хотел, чтобы они видели, кто здесь хозяин.

Джон перевел для Балиана.

— Приветствуем тебя, аль-Малик ан-Насир, — сказал рыцарь. — Для нас честь находиться в твоем присутствии.

— Садитесь. — Юсуф указал на два стула, поставленных перед ним. — Вы пришли молить о жизни своего народа?

— Мы пришли спасать жизни, да, и ваши, и наши, — ответил Балиан.

Услышав перевод Джона, Убада хмыкнул.

— Пустые угрозы. Нечего торговаться с этими адскими псами. Раздавим их! Кровь, пролитая ими при взятии Иерусалима, взывает к отмщению!

Другие эмиры согласно кивнули.

— Спросите тех, кто погиб прошлой ночью, так ли пусты наши угрозы, — сказал Балиан. — Тысячи людей готовы защищать наш город. Даже больше, чем в твоей армии.

— Свинопасы и торговцы сукном, — сплюнул Гёкбори. — Не воины.

Джон перевел, и брови Балиана сошлись.

— Некоторые из них — простые люди, да, но даже простые люди будут сражаться как воины, если им не оставить выбора. Сейчас они держатся подальше от стен, надеясь на пощаду, как ты пощадил жителей других захваченных тобой городов. Но если народ Иерусалима увидит, что смерть неизбежна, то, клянусь Богом, каждый из них возьмется за оружие, готовый умереть как мученик.

— У нас тоже есть свои мученики, отец, люди, которые с радостью пожертвуют своими жизнями, чтобы вернуть Иерусалим, — вставил аль-Афдаль. — Ты найдешь тысячи добровольцев, готовых снова попытаться взять пролом. Тебе стоит лишь попросить.

Джон ответил сразу, не удосужившись перевести.

— Ты можешь взять город штурмом, Юсуф, я не отрицаю этого. Но если ты это сделаешь, твой трофей обратится в прах в твоих руках. Прежде чем город падет, мы убьем наших детей и жен, чтобы вы не смогли их изнасиловать и поработить. Мы сожжем наши дома и имущество. Мы перережем наших пленников-мусульман, убьем каждую лошадь и каждое животное, что у нас есть. Мы не оставим после себя ничего, кроме крови и пепла.

Нуман шагнул вперед.

— Если они хотят сами себя перебить, пусть, — сказал коротышка своим резким голосом. — Они не заслуживают ничего меньшего.

— Может, вам и безразличны жизни наших женщин и детей, — сказал Джон, — но а как же ваши святыни? Вы хотите завоевать город лишь для того, чтобы найти мечеть Аль-Акса в дымящихся руинах?

— Руины можно отстроить, — ответил Нуман.

Гёкбори кивнул.

— Кровь, пролитая франками, должна быть отомщена, малик.

— Довольно, — сказал Юсуф. — Оставьте меня с нашими гостями. Все.

Воины вышли. Перед уходом Убада сплюнул к ногам Джона. Когда они остались одни, Юсуф повернулся к Балиану и заговорил по-французски:

— Джон говорит, вы скорее оставите от Иерусалима дымящиеся руины, чем отдадите его в наши руки. Что ты на это скажешь?

— Он говорит правду. И после резни кровь мертвых будет взывать к отмщению. Когда Эдесса пала от меча, тысячи пришли, чтобы отомстить за нее. Если Иерусалим падет так же, сколько десятков тысяч пересекут море, чтобы вернуть его?

— Если я пощажу твой народ, то где гарантия, что вскоре мне не придется защищать эти самые стены от них?

— Твой человек сказал правду, — ответил Джон. — Большинство тех, кто внутри, — крестьяне и ремесленники. Они будут сражаться за свои жизни, но не станут сражаться, чтобы вернуть Иерусалим. А если сомневаешься, то забери у них оружие, прежде чем они уйдут. — Голубые глаза Джона встретились со взглядом Юсуфа. — Ты лучше того человека, что перебил тамплиеров при Хаттине, Юсуф. Я это знаю. Не оскверняй святыни Иерусалима кровью невинных. Этим людям не нужно умирать. Рено был убийцей женщин и детей. Ты лучше него. Ты — праведный человек.

Так ли это? Юсуф почувствовал привычный укол боли в животе. Убил бы праведник своего брата? Свою жену? Юсуф сглотнул желчь, подступившую к горлу. Он посмотрел на Балиана.

— Что ты предлагаешь?

— Дай нам три дня на сборы, и мы сдадим тебе город. Позволь тем, кто желает, уйти. Мы отправимся в Тир, и Иерусалим будет твоим.

— Вы отправитесь в Тир и заберете с собой свои богатства. Так не пойдет. Вы можете взять столько, сколько сможете унести, но ни одно вьючное животное не покинет город. Что до твоего народа, их жизни в моих руках. Ты сам мне это сказал. Если они хотят их вернуть, им придется заплатить. Десять динаров за голову.

— А как быть с теми, у кого нет денег? — спросил Джон.

— Пусть продают то, что у них есть, моим людям. Те, кто и через сорок дней не сможет заплатить, будут обращены в рабство.

Челюсть Балиана напряглась.

— Я не отправлю свой народ в рабство.

— Рабство предпочтительнее смерти.

— Хорошо, — пробормотал Балиан. — Но десять динаров — это слишком много.

— Это низкая цена за раба.

— За раба-мужчину, возможно, — сказал Джон. — Цена для женщин и детей должна быть ниже.

— Это справедливо. Пять динаров за женщину. Два — за ребенка до двенадцати лет.

— А старики? — спросил Джон. — Какой от них прок в рабстве?

— Тех, кто слишком стар, чтобы приносить пользу, я отпущу даром.

Балиан посмотрел на Джона, тот кивнул. Балиан встал.

— Джон сказал, что ты человек чести, Саладин. Я рад видеть, что он был прав. — Он протянул руку. Юсуф поднялся и пожал ее. — Через три дня, малик, Иерусалим будет твоим.

***

Джон сидел на своей кровати в резиденции архидиакона при Храме Гроба Господня и слушал, как звонят колокола, созывая народ на утреннюю молитву. В последний раз звучали эти колокола. Всего через несколько часов Иерусалим перестанет быть христианским городом.

Он встал и начал собирать вещи. Самым ценным было его священническое облачение: альба и амикт из белого льна; манипул и длинная шелковая стола; казула, богато расшитая золотом и серебром. Он запихнул их в заплечный мешок вместе с сухофруктами, солониной и твердым сыром, которые купил на рынке, устроенном сарацинами в городе. Лошадям и вьючным животным не разрешалось покидать Иерусалим, так что ему придется нести свое добро на спине. На нем уже были сапоги, пара льняных штанов, простая хлопковая туника и плащ, а также золотой крест, который всегда висел у него на шее. Он взял свой шестопер, лежавший на кровати, и провел пальцем по потертой коже рукояти, прежде чем отложить его. Придется оставить. Саладин приказал не выносить из города никакого оружия.

Джон покинул резиденцию архидиакона через узкий каменный проход, ведущий прямо в святилище. Он нахмурился. Гобелены были сняты с каменных стен церкви, канделябры унесены. Даже золотая инкрустация была содрана с алтаря. Лишь двое каноников удосужились прийти на молитву. Их голоса звучали слабо в огромном пространстве храма. Джон преклонил колени перед Гробом Господним и перекрестился. Он прошептал молитву за жителей города, а затем вышел в южный двор. Там стояли три большие повозки, каждая доверху груженая ящиками, бочками и мешками из мешковины. Поскольку лошади не могли покинуть город, в упряжь впряглись люди. Во главе их стоял Ираклий. Он изучал лист пергамента, разговаривая с казначеем.

— Занавеси? — спросил Ираклий. — Ты уверен, что упаковал их?

Казначей кивнул, и его жирные щеки затряслись.

— Да, ваше блаженство. Полагаю, да.

— Полагаешь? — Брови Ираклия взлетели вверх. — Эти занавеси стоят больше, чем ты, дурак. Удостоверься.

Казначей кивнул и поспешил прочь. Джон пересек двор, чтобы поговорить с Ираклием.

— Что это значит?

— Разве ты не слышал, Джон? Город пал. Сокровища Божьи должны быть защищены. Я везу их в Тир. — Он снова углубился в изучение листа.

Джон вырвал пергамент у него из рук. Это был список церковных богатств — шелка, золотые канделябры и кубки, реликвии в их богато украшенных реликвариях, сундуки с золотом и серебром.

— Более пятнадцати тысяч человек не могут заплатить выкуп, — сказал Джон. — Здесь достаточно богатств, чтобы освободить их всех. Балиан об этом услышит.