Священная война (ЛП) - Хайт Джек

Джон заметил, что у многих мальчишек-попрошаек были бритые головы. Один из них, костлявый юнец с перемазанным грязью лицом, вцепился в тунику Джона.

— Прошу, отец. Еды. Еды для голодающего дитя.

У мальчика был высокий, тонкий голос и зеленые глаза, казавшиеся невероятно большими на его худом лице. Для мальчика у него были слишком изящные черты.

Мужчина с бычьей шеей увидел, что Джон смотрит на него, и оттащил ребенка.

— Держись подальше от моей дочери!

Джон полез в седельную сумку и достал апельсин.

— Зачем ты обрила ей голову?

Глаза мужчины расширились при виде фрукта.

— Не хочу, чтобы сарацины ее насиловали. Если подумают, что она мальчик, может, и не тронут.

Джон бросил мужчине фрукт и пошел дальше, на площадь, где улица Давида пересекалась с улицей Армян. Он передал поводья одному из своих сержантов.

— Отведи людей в Храм и позаботься, чтобы моего коня поставили в конюшню. Я встречусь с вами там вечером.

Джон повернул на юг, ко дворцу. На улице Армян было не так людно, хотя он и миновал несколько семей, разбивших лагерь у дороги. Ему повстречалась процессия монахов с бичами в руках, их обнаженные торсы были покрыты кровавыми рубцами. Они пели, моля Бога о пощаде. Каждые четыре шага они хлестали себя. Джон поспешил ко дворцу. Стражники узнали его и пропустили через ворота. После уличного хаоса двор был оазисом спокойствия. Стража не пускала сюда народ, и, не считая кучи конского навоза, мощеный двор был пуст. Джон подошел к дворцовым дверям, где стражники сказали ему, что Балиан находится в королевских покоях с королевой.

Джон вошел и застал Сибиллу, прислонившуюся к окну. На ней была подпоясанная шелковая туника, подчеркивавшая ее стройную фигуру. Ее рыжевато-каштановые волосы свободно падали на бледные плечи. Она выглядела бы прелестно, если бы не хмурое выражение, искажавшее ее черты.

Балиан стоял у холодного камина. Он тоже был мрачен, но, увидев Джона, его лицо посветлело.

— Джон! Слава Богу, ты пришел. — Он обнял Джона и кивнул в сторону Сибиллы. — Может, ты сможешь ее вразумить.

Джон повернулся к Сибилле и преклонил колено.

— Моя королева.

Сибилла холодно кивнула. Она указала на Балиана.

— Этот дурак отказывается выкупать моего мужа, своего короля.

— Саладин требует пятьдесят тысяч динаров. Мы не можем заплатить, моя королева. Ты видела людей, что наводнили город. Нам до последнего денария нужны деньги на закупку еды.

— Нам нужен наш король!

Джон кхыкнул.

— Прости, моя королева, но Балиан прав.

Лицо Сибиллы вспыхнуло еще до того, как Джон закончил говорить. Она выпрямилась и посмотрела на него свысока, скривив свой тонкий нос.

— Вы оба предатели, — прошипела она. — Когда Ги освободят, он снимет с вас головы! — Она вылетела из комнаты, хлопнув за собой дверью.

— Видишь, с чем мне приходится иметь дело, Джон? — Балиан подошел к боковому столику и налил себе чашу вина. Он сделал большой глоток. — Она с каждым днем все невыносимее. Выставить бы ее на улицу, пусть посмотрит, что творится. В Иерусалиме сейчас более восьмидесяти тысяч человек — втрое больше, чем до Хаттина, — и каждый день прибывают новые. Еды уже не хватает, а Саладин еще даже не подошел. — Он сделал еще глоток. Балиан всегда был поразительно красив, но теперь его лицо изрезали морщины, а под глазами залегли темные тени. — Твое прибытие — первая хорошая новость за несколько недель. Ты привел людей?

— Пятьдесят сержантов.

— Рыцарей нет? — Джон покачал головой. — А что с Раймундом? Ты ведь из Триполи. Граф скоро выступит?

— Он мертв.

Чаша Балиана замерла на полпути ко рту.

— Помоги нам, Господи. Как?

— При Хаттине стрела пробила его кольчугу и застряла в груди. Рана была неглубокой, но началось заражение, и яд пошел в легкие. Он умер через два дня после моего прибытия в Триполи.

— Кто теперь правит?

— Его крестник, Раймунд.

— Сын Боэмунда Антиохийского?

Джон кивнул.

— Я пытался убедить его выступить на Иерусалим, но юный Раймунд предпочел пойти по стопам отца. И Триполи, и Антиохия заключили перемирие с Саладином. Раймунд, по крайней мере, позволил мне набрать добровольцев. Пятьдесят человек, что пошли со мной, — это все, кого я смог найти.

— Клянусь его гвоздями! — Балиан сделал еще глоток.

— Сколько у нас рыцарей?

— Настоящих рыцарей? Один — я. Но я посвятил в рыцари несколько сотен сержантов, а также объявил, что посвящу любого старше шестнадцати, кто возьмет в руки оружие. Так я набрал еще тысячу рыцарей.

— Это крестьяне и торговцы с мечами, Балиан, а не рыцари.

— Да уж. — Балиан снова поднял чашу, но она оказалась пуста. Он нахмурился и отставил ее в сторону. — Но других у нас нет.

***

Муэдзины в лагере затянули призыв к утренней молитве, когда Юсуф вышел из своего шатра. Шатер был разбит на вершине холма, именуемого Голгофой — Лобным местом, — названного так то ли из-за пещер, делавших склон похожим на ухмыляющийся череп, то ли из-за казней, что проводились там в древности. Здесь был распят пророк Иса; если, конечно, не верить христианским священникам, которые утверждали, что холм, именуемый ими Кальварией, находится на месте Храма Гроба Господня. «Храм на навозной куче», — называли его люди Юсуфа, и это название красноречиво говорило об их мнении, умер там Иса или нет.

Оттуда, где стоял Юсуф, был виден купол храма. Он возвышался над западной частью города. Взгляд его скользнул от него к Куполу Скалы, чья позолоченная крыша сверкала в утреннем солнце. Движение у стены привлекло его внимание, и он увидел, как открылась потерна. Оттуда вышло с десяток сержантов, а за ними — двое всадников под белым флагом. Прибыла еще одна делегация для переговоров о сдаче города. Пятьдесят мамлюков выехали им навстречу. Они окружили христиан и повели в лагерь. Вскоре на холм вскачь поднялся Каракуш и соскользнул с седла перед Юсуфом.

— Кого они прислали на этот раз? — спросил Юсуф.

— Балиана д’Ибелина, командующего городом, и священника Джона. Должно быть, они в полном отчаянии.

Или же они знают, что после прошлой ночи у них наконец появилась сильная позиция.

Юсуф погладил бороду, глядя на пролом, который его саперы проделали в стене прошлой ночью. Он бросил на христиан тысячи воинов, но в узком проломе их численное превосходство не имело значения. Двести двенадцать его храбрейших воинов погибли. Их тела убрали, но обломки остались, заполнив ров перед стеной. На вершине завала франки возвели деревянный частокол. Катапульты быстро разнесут его в щепки, но все же взять пролом будет нелегко. Франки это доказали. Осада длилась десять дней. Сколько еще дней понадобится, чтобы взять город? Сколько еще жизней? Юсуф знал, что его воины готовы пожертвовать собой. Они жаждали мести за резню, устроенную франками при взятии Иерусалима. Но в голове Юсуфа эхом отдавались слова Джона. Зло, совершенное во имя Бога, все равно остается злом.

— Проводите франков в мой шатер, — сказал Юсуф. — И позовите моих эмиров и писцов.

Каракуш нахмурился, но на этом его неодобрение исчерпалось.

— Слушаюсь, малик.

В шатре слуга помог Юсуфу облачиться в его золотой чешуйчатый доспех и обмотал вокруг головы черный тюрбан с золотой подкладкой. Он только сел на свой походный стул, как прибыл Имад ад-Дин с чернилами и бумагой. За ним вошли эмиры Аль-Джазиры, толстый Гёкбори и приземистый Нуман, а за ними — аль-Афдаль. Мгновение спустя вошел Убада. Юсуф почувствовал запах вина от его дыхания, когда тот занял свое место рядом с ним. Его племянник пристрастился к вину, узнав правду о своем происхождении. Он выходил из своего шатра лишь в случае крайней необходимости.

Последним вошел Каракуш.

— Балиан д’Ибелин и Джон из Тейтвика, — объявил он.

Первым вошел Балиан, и Юсуф внимательно его оглядел. Это был красивый мужчина средних лет, с длинными темными волосами и вьющейся бородой, которая, казалось, когда-то была ухоженной, но в последнее время росла как попало — длинная на подбородке и короткая на шее и щеках. Следом вошел Джон, и Юсуф заметил, как сжались челюсти Убады. Джон был худее, чем когда Юсуф видел его в последний раз, и в его песочных волосах было еще больше серебра. Они с Балианом преклонили колени.