Традиции & Авангард. №2 (13) 2022 г. - Литературно-художественный журнал

вещи нужно брать с собой, растерялась, плакала. Вместо сборов ей хотелось, чтобы ее оставили в покое. Отец заперся в комнате и не выходил, а мать вытолкнула ее из подъезда со словами:

– Тебя заберут! Иди!

– Как тебя зовут? – спросила ее полная монахиня в черном одеянии, показавшись из ветхого тарантаса. У нее в руках был длинный список с именами и фамилиями.

– Глафира, – сказала Глафира.

– Где твой чемодан?

– Не знаю, – робко ответила Глафира.

– Ладно. Выдадим тебе школьное платье, платок и Библию, – сказала монахиня, сверившись с бумагами.

Глафира, карабкаясь по ступенькам автобуса, едва не упала.

– Сядь здесь, – сказала ей монахиня. – Меня зовут сестра Аглая. Запомнила?

– Да. – Глафира кивнула.

– С именем Господа! Поехали! – велела Аглая водителю.

Автобус колесил по Москве и собирал детей, которых родители отдали в дом Господа.

Поначалу Глафире трудно было привыкнуть к неприветливым стенам комнатки, в которой ее поселили. Там пахло мышами, а по ночам их беспокойный писк не давал уснуть. Весной и осенью вдоль стен бежала вода, словно стены плакали над участью детей. В комнате стояло несколько кроватей для юных послушниц.

– В пять утра встаем на молитву. Кровати тщательно заправляем, – наставляла их сестра Аглая. – Проверю лично. Кто пропустит молитву, отведает розги.

Дом, в котором разместился монастырский приют, был когда-то дворянским поместьем, а в СССР стал тюрьмой. Теперь вот здесь командовали детьми монахини, деловито расхаживая по коридорам. Порой не верилось, что все это происходит в начале двадцать первого века недалеко от столицы. Впрочем, если отъехать от Москвы на несколько десятков километров, можно заметить, как меняется пейзаж за окном: на дорогах рытвины и колдобины, покосившиеся заборчики, ветхие домики. Столица вобрала в себя все бонусы технологического прогресса, как черная дыра, а на остальную часть страны цивилизация так и не добралась.

Глафира ненавидела утренние и вечерние стояния на коленях и невнятное бормотание перед иконами. На рассвете к горлу подкатывала тошнота, голова кружилась, смертельно хотелось спать. Но, боясь наказания, она вставала. Нетвердой походкой подходила к раковине и умывалась холодной водой. Сменяла ночную сорочку на длинное черное платье и белый платочек, заплетала косу и шла в церковь молиться. Непослушных девочек могли оставить без обеда и ужина, ограничивали в общении, нагружали дополнительными работами на кухне и в огороде. При интернате была ферма, так что шестичасовая занятость воспитанникам была гарантирована.

Глафира быстро научилась послушанию.

На третий год ее перевели в большую комнату, где жили пятнадцать сестер по несчастью. Никому из них родители не оставили выбора. Весной, летом и осенью они занимались земляными работами, ухаживали за скотиной, собирали грибы и ягоды (в приюте их заготавливали на всю зиму и продавали в районный центр). Зимними вечерами дети читали молитвы и вязали носки и шарфы, которые руководство интерната сбывало на ярмарках. Кроме этого, в приюте была мастерская по починке одежды. Кто ленился или был неаккуратным, рисковал – старшие могли проколоть иглой пальцы, и сразу же появлялись старание и усидчивость.

Соседками Глафиры стали девочки из неблагополучных семей, те, у кого отцы и матери сидели в тюрьме за убийство, воровство, наркотики. Таких, как она, из семьи столичных интеллигентов, было всего несколько человек.

Видя покорный нрав Глафиры, воспитанницы неустанно над ней издевались. Несколько раз ее избили колючей проволокой. Отнимали все мало-мальски ценные вещи. Порвали книгу, взятую в церковной библиотеке. Когда Глафира ложилась спать, сестры по вере включали электрическую лампу у кровати, тормошили ее и больно щипали, не давая уснуть.

– Пожалуйста, отстаньте, – просила их Глафира.

– Какая неженка, – смеялись послушницы. – Давайте плюнем в нее или еще разок уколем булавкой!

К старшим девочкам в окно лазили парни, жившие в другом корпусе. Приносили сигареты, пиво, лезли целоваться. Видеться парни и девочки по правилам могли только в церкви по воскресеньям.

– Будете на стреме стоять. – Старшие девочки пощечинами и тумаками заставляли младших подчиняться. – Следите, чтобы воспитатели не пришли в комнату. Не дай бог Аглая засечет! Голову тогда вам отрубим топором, как котятам. Нам веселиться охота!

В деревне такая расправа с голубями, котятами и щенятами не была чем-то удивительным: бомжи убивали ради того, чтобы поесть, дети так играли, хвалясь друг перед другом трофеями в виде хвостов и лапок.

Жестокий и злой мир, полный безразличия, окружал Глафиру, а ей мечталось, чтобы рядом были папа и мама.

Тем, кто отказался стоять на стреме во время ночных утех, старшие сестры отрезали волосы, избивали, а некоторых умывали в унитазе, и Глафира безропотно соглашалась нести караул, чтобы сохранить свою косу.

Разумеется, происходящее ей не нравилось. Поначалу она надеялась, что родители заберут ее на каникулы, обо всем узнают, ужаснутся и спасут, но они словно забыли о дочери. И только когда главный священник пригрозил отчислить Глафиру из интерната, отец и мать разрешили ей приехать на новогодние праздники. Домой Глафиру привезли чужие люди.

Никто не спрашивал, какая у нее жизнь. Мать твердила о митингах и финансировании проектов, о конференциях и сборах, отец уходил к друзьям, чтобы побеседовать о войне на Кавказе. В семье появились младшие дети, которых в интернат сдавать было рано, а в детский сад их не брали.

Глафира росла с чувством глубочайшей тоски и осознанием ненужности. Она научилась выживать по законам православного интерната, драться кастетом, выпиленным из текстолита, который она выторговала у местных на церковные свечки. Глафира отчетливо помнила, как к ним привезли мальчика Гришу и как его до полусмерти избили старшие, отобрали одежду и наручные часы. Девочки визжали от восторга и, чтобы поносить часы на запястье, пускали к себе парней на всю ночь.

Нельзя сказать, что Глафира не пыталась изменить мир, но тот, кто вошел в бурные воды, подхвачен течением. Когда Глафира пожаловалась монахиням на происходящее, с разбирательством долго тянули, а затем и вовсе обвинили ее во лжи: предводителем парнишек оказался пятнадцатилетний сын главного священника. Глафира, уличенная в ереси, провела на коленях у икон двое суток, каялась, била поклоны, получила несколько крепких пощечин от Аглаи. Повезло еще, что монахини проявили христианское милосердие и не сообщили послушницам и послушникам, кто на них донес, иначе бы Глафире не жить: придушили бы или сбросили с колокольни.

Система завращалась по-прежнему.

Посовещавшись с другими воспитателями, Аглая перевела Глафиру в душную комнатку в мансарде, где жила татарка Шухрат из семьи маргиналов. Глафира доверилась новой соседке, и они начали вести разговоры о том, что справедливости на самом деле не существует: ни человеческой, ни божественной.

– Я мусульманка, а они заставляют меня молиться по-христиански, – возмущалась