Корсар с Севера - Андрей Посняков

Впрочем, по возвращении «Тимбана» Джафар долго не переживал, а вскочил на коня и поскакал во дворец к бею Осману. Интриговать дальше. С собой взял лишь одного слугу – новообращенного ренегата Матоню – звероватого мужичагу с пудовыми кулаками и злобностью, равной злобности ста ифритов.

При переходе в истинную веру пророка Матоня принял новое имя: Маруф абд-Джафар – «Маруф, раб Джафара», что очень импонировало себялюбивому красавцу, весьма чувствительному к лести. Удобен оказался новый слуга! Ни от каких поручений не отказывался: надо – башку рубил, надо – пытал. Пытал, правда, коряво, без выдумки, но с огоньком, с большой любовью к этому делу. Особенно любил глаза раскаленной саблей выкалывать – ловко у него получалось: был глаз, и нету! А еще научился Маруф метко стрелять отравленными стрелами из духовой трубки. Это искусство перенял он от Маварбы, старого полуслепого зинджа, жителя дальних саванн Ифрикии, в доме которого и жил.

Джафар аль-Мулук подкармливал Маварбу, частенько поручая ему всяческие неблаговидные дела с мальчиками, на которых был падок. Маварба был предан, как пес, и нем, как древний истукан неведомого злобного бога, стоявший в песке недалеко от Туниса. Люди говорили, что это Ваал – древний бог финикийцев, жестокого народа мореплавателей и купцов, когда-то основавших в здешних местах Карфаген, до поры до времени соперничающий с могучим Римом.

Войдя в покои правителя Туниса, аль-Мулук упал на колени и, схватив старого бея за туфлю, вскричал, словно бешеный дромадер:

– О великий бей! Недостойный негодяй Селим возвратился сегодня с позором, погубив весь флот Туниса! А я же ему говорил! Я же предупреждал его… О небо! А он… О! Подлый поклонник сока виноградной лозы, да поразит его карающая длань Аллаха!

– Что? Что я слышу? – Бей на всякий случай отдернул от неистового Джафара туфлю. – Селим – поклонник сока виноградной лозы? О святотатец! Да разве могут выдержать это известие мои уши?

Правитель Осман обхватил голову руками и притворно застонал, время от времени бросая на Джафара хитрые пристальные взгляды. Старый бей был уже проинформирован о беседах аль-Мулука с раисами, а также и о настроениях среди тунисских искателей приключений, весьма недовольных последними неудачами Селим-бея. Очень многие, особенно молодежь и недавние ренегаты, поддерживали Джафара. К их мнению стоило бы прислушаться. Даже необходимо прислушаться, если не хотелось потерять трон.

Потому хитрющий бей не спешил урезонить Джафара, а довольно благосклонно выслушивал все те гнусности, которые коварный красавец ничтоже сумняшеся приписывал Селим-бею и преданным ему людям. Кроме любви к забродившему соку виноградной лозы (которой, надо признать, страдала большая часть магрибских авантюристов), Селим-бею приписывались колдовство, лжесвидетельство и постоянные половые сношения с верблюдицами. Откуда на корабле верблюдицы, Джафар не пояснял.

Да бей его о том и не спрашивал. Слушал, закатывая глаза в притворном ужасе. Только вот задал скромный вопрос о свидетелях всех этих ужасных преступлений.

Джафар замолк на секунду, задумался, покусывая тонкие напомаженные усики. Потом воздел руки к небу:

– Старый слуга Селима, достойнейший Касым, известный всем в Магрибе своей честностью и благородством, может подтвердить все сказанное, с болью в душе за своего недостойного господина.

– А кроме слуги? – поморщился бей. И «честность», и «благородство» Касыма были уж слишком хорошо известны если и не по всему Магрибу, то в Тунисе точно.

– Кроме слуги? М-м-м… А! Рыбацкий староста Юсиф Геленди часто страдал от непотребства Селима. Юсифа каждый в порту знает! Вот поистине честнейший и достойнейший муж…

Перечислив еще человек десять, таких же «честнейших и достойнейших», как и Касым с Юсифом Геленди, Джафар аль-Мулук призвал «великолепнейшего эмира Османа» немедленно предать казни «редкостного богопротивца Селима».

Ну, насчет немедленной казни, это он погорячился. Однако гонца с приказом Селим-бею немедленно прибыть во дворец Осман все-таки отправил. Казнить предводителя пиратов он, конечно, не собирался. А вот подержать в заточении где-нибудь в башне – почему нет? Мало ли, пригодится когда… хотя бы вот против этого нахального молокососа Джафара. Вообще-то шайтан с ними со всеми! Пусть бы и Джафар стал во главе разбойников, вот если б только Селим-бей умер, погиб бы или в плен бы попал к неверным. Самому стать причиной гибели Селима правителю что-то не очень хотелось – слишком Селим-бей был известен, и не только в Тунисе. А Джафар… Что ж… Посмотрим. Умный поймет…

Джафар все понял правильно.

Предводитель тунисских пиратов, капитан «Тимбана» Селим-бей, по пути к дворцу правителя Туниса был смертельно ранен отравленной стрелой, выпущенной из духовой трубки.

Преступник, осмелившийся поднять руку на достойнейшего члена тунисского общества, был тут же задержан негодующими прохожими: слугой самого Селим-бея Касымом, рыбацким старостой Юсифом Геленди и прочими столь же уважаемыми людьми.

В порыве праведного гнева Джафар аль-Мулук, проезжавший по своим делам чуть позже, лично отрубил недостойному голову, приговаривая шепотом:

– У, шайтан, стрелять не умеешь!

При этом смотрел почему-то не на пойманного преступника, а на своего звероватого слугу Маруфа.

Старый Селим-бей умирал. Он лежал на низком, устланном верблюжьим покрывалом ложе в кормовой каюте «Тимбана», желтый, сморщенный и никому не нужный. Только самые верные люди стояли на страже у входа.

После очередных судорог старый пират велел кликнуть Ялмыза Эфе. И на что ему тот понадобился? Впрочем, у Селима, похоже, и не осталось больше никого из тех, кому он мог бы полностью доверять: Шафих-эфенди убит в последнем бою, остальные преданные люди погибли намного раньше. Да вот старый Касым, верный слуга, почти не отходил от ложа. А ведь в последнее время Селим-бей не брал его с собой в походы – и старик вроде бы отошел от дел, зажил себе на берегу, в одиночестве. Но вот теперь, в такой горький час, надо же, вспомнил хозяина.

Старый пират Селим встречал свой смертный час в муках и судорогах, его выпученные глаза, словно две раковины, сверкали на смуглом лице, седая борода пожелтела, с губ слетали ошметки кровавой пены. Он что-то шептал в бреду, какие-то слова на непонятном наречии – Касым, как ни прислушивался, не мог ничего разобрать.

Потом Селим, ненадолго придя в сознание, велел позвать рыжебородого Шафиха… Убит? Ах да… Тогда… Тогда… Кого же? Ялмыза Эфе! Он, кажется, дружен был с рыжим…

Придерживая тяжелую саблю, Олег Иваныч осторожно вошел в каюту умирающего.

Старый пират поднял глаза:

– Ты… понимаешь… латынь? – прошептал он на языке древних римлян.

Олег Иваныч кивнул.

– Я… дворянин… португалец Жуан… Жуан Марейра… У меня… единственный сын… Жоакин. В Лиссабоне. Лишбоа. В старом доме семьи Марейра. Внизу, в подвале. Чертеж. Карта… Гольд… Гольд… Найди, Ялныз Эфе…

Глаза Селим-бея закатились. Из груди вырвался хрип. Горлом хлынула черная желчь. Старый пират умер. Умер как моряк – под крик чаек и свежее дуновение ветра.

Лиссабон. Жоакин, сын. Карта в подвале дома Марейры. Гольд – золото. В общем, полный арсенал из «Острова сокровищ». Бред какой-то! Впрочем, может, и не бред. Может, когда и сгодится Олегу Иванычу…

Мучался, подскакивая на верблюжьем горбу, старый пройдоха Касым, тишком-молчком покинувший «Тимбан». Мучался не от дороги, от мыслей: как бы не забыть слова на незнакомом языке – Лишбоа. Жоакин. Гольд. Язык незнакомый, а слова понятны.

Их схватили сразу. Ночью, сонных.

С утра Олег Иваныч с Гришаней намеревались пройтись вдоль гавани, поговорить с капитанами мелких суденышек, а если повезет, и встретить кого-нибудь из монахов «выкупного братства». Кто-то из пиратов «Тимбана» говорил, что не так давно видел в порту людей в белых плащах с голубыми крестами – монахов-тринитариев, видимо, прибывших выкупить кого-то из рабства. Хорошо бы вместе с ними добраться хотя бы до берегов Сицилии.

Олег Иваныч долго не мог заснуть в ту ночь. Видения, грезы, воспоминания нахлынули на него, затопляя сознание подобно огромным штормовым волнам. Привиделась Софья – в легком сарафане, с непокрытой, по новой новгородской моде, головой и почему-то босая. Бежала будто бы над травой, зеленой и колыхающейся от ветра. Волосы развевались за плечами, словно у валькирии, золотисто-карие глаза сияли. В руках боярыня держала большой серебряный крест, а позади, за нею, шел крестный ход – от Софийского собора к Торгу, по мосту через Волхов. Софья повернулась к идущим и протянула им крест. Какой-то человек с иконой Николая Чудотворца, поклонясь, принял святое распятие… Это Олексаха – длинный, белобрысый, почему-то в турецком платье, с янычарской саблей. Софья вдруг испуганно обернулась, взгляд ее изменился, словно увидела боярыня вдруг что-то страшное. Пригнулась, закрыла голову руками…