Драконьи долги (СИ) - Янтарина Танжеринова

Его предупреждали, что в Кошмарной шахте не горит ни один светильник, ни один огонь, хоть магический, хоть простой, брать их с собой бесполезно. Иди в кромешной тьме, пока не преодолеешь злую магию этого места и терзающий тебя ужас. Только тогда сам собой возникнет свет, и ты ясно увидишь дорогу к пещерам.

В тот первый раз страх ощущался особенно пронзительно, и непослушные ноги едва могли сделать один шаг. И ещё один. И ещё. Однако Фирниор кусал губы до крови и шёл, пусть медленно и с трудом. Ужас безжалостно набрасывался и впивался ржавыми иззубренными лезвиями, он уносил прочь тепло и солнечный свет, разноцветные капли росы на траве и рассветный туман над дремлющей летней рекой. Фирио вызывал в памяти улыбку и нежность матери, радость от обладания породистой лошадью, свою первую победу в учебном поединке, гордость от похвалы самого дядюшки Рольнира, но все эти счастливые мгновения утекали сквозь пальцы, и удержать, уцепиться за них не получалось. Не то, всё не то… Фирниор лихорадочно листал страницы памяти, вырывал из прошлого клочки счастья, но они не были способны удержать его рассыпающуюся личность. Он чувствовал, понимал, что ещё немного — и он исчезнет, растворится в обволакивающем, вкрадчивом шёпоте пещер, соблазняющих его покоем, небытием и забвением.

Наверное, от участи потерять себя его отделял всего только шаг, когда Фирниор всё-таки позволил себе погрузиться в ту осеннюю ночь, пахнущую прелыми листьями и горьковатым дымком. Ночь, когда он увидел дракона. Ночь, когда Айрэ любила его — пусть не всерьёз, пусть совсем недолго, но это воспоминание, это счастье оказалось единственно настоящим. Золотые драконьи глаза вспыхнули в памяти, разгоняя тьму, и коридор тоже послушно озарился тёплым неярким светом. Вот теперь дорога видна ясно, и надо помнить, помнить ту осеннюю ночь, и насмешливую нежность Айрэ, отчего-то решившую снизойти до неловкого человеческого юноши…

Ужас и злая магия Штентеррога всё ещё пытались пробиться сквозь этот выстроенный заслон, но уже ощущались почти нестрашными, почти бессильными, почти угасшими. Надо было только не думать, отгонять прочь скверные мысли о случившемся после их короткой любви. Об исчезающем в небе драконьем силуэте, о небрежно брошенном заклятии забвения, которое Фирио уловил каким-то звериным чутьём, сумел вывернуться из-под него невероятным усилием воли и непонятно каким чудом. Просто, наверное, его отчаянное нежелание послушно отдавать горьковатую память об Айрэ пересилило чужое заклятие.

Упрямство — единственное, что помогло ему выжить тогда и выдрать своё здоровье из сильных когтистых лап драконьего проклятия. Упрямство — его оружие и щит, потому, наверное, он и сумел сделать то, что задумал.

Путь к пещерам и обратно до клети оказался неправдоподобно лёгким, надо было только не отпускать от себя ту ночь и позволить себе припомнить мельчайшие подробности, навсегда отпечатавшиеся где-то внутри его личности, его сути. Он шагнул в подъёмную клеть, спрятав в кармане добытую «слезу гор», дёрнул рычаг и навалился на поручень, крепко вцепившись в него здоровой рукой и заставляя себя держаться на ногах: в реальном мире проклятие взяло своё, левая половина тела вновь перестала подчиняться.

Во второй раз повторилось то же самое. Лишь одно воспоминание помогало ему раз за разом преодолевать злобный ужас Штентеррога, хотел он того или нет. Он выжил, но злее огня его обжигало понимание того, что без Айрэ, без памяти о ней и празднике Начала Осени он бы не справился. Этого тоже не вычеркнуть — ни из сознания, ни из собственной жизни.

Плевать, что раньше никто ничего подобного не делал. Значит, теперь смогут повторить, если очень захотят. Он же не какой-нибудь особенный человек — самый обычный, просто отчаянно пожелавший сделать по-своему.

Когда он принёс пятую «слезу», его спросили, куда он будет вживлять кристалл. Он выбрал левую ногу, чтобы наконец обрести возможность ходить не только в Штентерроге. Собственная неподвижность угнетала сильнее всего, хотя непослушная рука причиняла немало неудобств, в левом боку всё время что-то глухо и назойливо ныло, а левый глаз почти перестал видеть.

Всё было сделано просто и по-гномьи деловито. Короткий надрез ножом на его левом бедре, приложенный к ранке камень, обжигающая, почти непереносимая боль, пронизавшая всю ногу от ступни до самого верха, когда голубоватая «слеза гор» медленно врастала в его тело и перебарывала злое драконье проклятие. Он вытерпел, искусав губы в кровь; выдержал и в этот раз, и потом тоже.

На всё ушло примерно немало времени, потому что между спусками в Штентеррог приходилось отдыхать, а потом ещё долго восстанавливаться после каждого вживления кристалла. «Слеза гор» ускоряла регенерацию, но ослабевшие за время болезни мышцы необходимо было тренировать, чтобы стать прежним. Почти прежним, потому что возврата к старой жизни, естественно, быть не могло.

Фирио формально оставался беглым преступником — по крайней мере, в Юнгироде, но туда он возвращаться не собирался. В Аэданире говорили, что лучший документ, удостоверяющий личность — это счёт в гномьем банке. С этим у него всё было в порядке, гномам иные человеческие законы не указ. В глазах бородатых Фирниор никакого преступления по отношению к своему королю и королевству не совершал, а следовательно, был совершенно свободен. Ему выдали новый удостоверяющий личность документ на имя Дэриониса Кайдаора, самый настоящий. Если свободный человек пожелал сменить имя и у него имелись для этого веские основания — это его право.

Имя он выбрал сам, и тогда же озаботился изменением внешности. Тут гномы смогли помочь, их магия и «слеза гор» сотворили такую качественную личину, которая не выявлялась никакими способами. Фактически эта новая внешность стала истинной, а прежний облик, как выяснилось позже, проступал, только когда просыпалось проклятие. Сильнее всего изменилась физиономия, тут Фирниор не желал походить на себя прежнего, хотя особых предпочтений не было. Что вышло, то и вышло, лицо как лицо. Прочее изменилось не сильно, разве что немного сама фигура, оттенок кожи, да волоски на теле стали потемнее, в тон шевелюре.

Ещё выяснился неприятный сюрприз: на его счету лежала крупная сумма, оставленная кем-то, чьё имя гномы открывать не собирались. Впрочем, догадаться было несложно. Очередная милостыня. Фирио даже злиться не стал, просто взял и отдал все деньги Байзе, забавной девчонке, к которой он привязался как к сестре. Девочка как раз нашла себе поклонника — помощника богатого торговца, имевшего дела с Фиарштадом — и, кажется, собиралась замуж. Ей деньги нужнее.