Референт - Полина Грекова

— Что значит «надеюсь»? Я, например, в этом уверен.

Вирджиния шутливый тон не поддержала:

— Извини, Павел, ты бы не мог сам добраться до гостиницы? Просто скажи таксисту название — он отвезет. Я здесь еще побуду. Одна.

В номере Анна чувствовала себя одинокой и потерянной. Комната казалась слишком большой, и даже приятный кремовый цвет, в котором было выдержано все внутреннее убранство, не создавал ощущения покоя и защищенности. Она сидела в кремовом же с черной окантовкой кресле. Заставляла себя читать скучный детектив в цветастой обложке, щедро разрекламированный уличным торговцем.

Но в памяти снова и снова всплывали темные, четко очерченные губы Вирджинии: «Павел Андреевич, мне хотелось бы еще кое о чем с вами переговорить. Желательно сделать это прямо сейчас.»

Он встает и идет — покорно, безропотно. Или потому что хочет идти? Хочет ехать с Вирджинией?

Анна захлопнула книгу. Швырнула ее на столик. Огляделась вокруг, словно впервые видела номер. Широкая удобная кровать, роскошное покрывало в меленький черный цветочек, портьеры с таким же рисунком и сборчатым горизонтальным карнизом, маленький переливающийся столик на колесиках и живые цветы в напольной вазе. Однако, несмотря на внешний лоск, здесь не было уютно. Хотя сейчас ей бы нигде не было уютно.

Анна поежилась. Почему-то казалось, что откуда-то из укромного уголка за ней постоянно наблюдает внимательный глаз видеокамеры. Поэтому переодеваться она пошла в ванную.

Вдруг в дверь осторожно постучали. Она остановилась на полдороге.

— Да?

— Анна Николаевна, это Нестеров. Войти можно?

Сердце заколотилось радостно и тревожно:

— Да, конечно.

Он открыл дверь, вошел в номер.

— Анна, у меня для вас есть сюрприз. Пойдемте со мной. Я буду ждать вас внизу, в холле.

А фейерверки все так же яркими, ослепительными искрами рассыпались по совсем уже темному небу. Играла музыка, разноцветным заревом то и дело освещались строгие верхушки деревьев. Молодежь веселилась и хохотала, влюбленные парочки бродили обнявшись и целовались, конечно, не только у знаменитой калитки, но и везде, где только можно было остановиться, чтобы прижаться друг к другу и обвить шею возлюбленного руками. Золотыми огнями светилась витрина кафе, почти все столики были заняты. Вспоминать о Вирджинии не хотелось. Да Павел почти и не думал о ней. Он видел перед собой только серые, прозрачные глаза Анны, только ее светлые, легкие волосы, только ее тонкие руки, то и дело взлетающие ко лбу, чтобы отвести непослушную прядь.

В ее глазах отражались огни фейерверков, но, кроме того, в них был какой-то особенный, глубокий свет. Павел чувствовал, что у него перехватывает горло и начинает кружиться голова.

Анна казалась веселой и взволнованной.

— Спасибо вам, Павел! — говорила она, осторожно и все еще неуверенно опуская отчество. — Я столько про эту калитку поцелуев слышала, но никогда не думала, что увижу. Да и не в калитке даже дело, просто… Просто чудесно все. Правда!

Он сжимал в своей руке ее тонкие пальцы, чувствовал, как те едва заметно подрагивают. Оба — и Павел, и Анна — прекрасно осознавали, что происходит между ними, но отчего-то считали правильным делать вид, что не происходит ровным счетом ничего.

А небо тем временем стало черно-фиолетовым. Крошечные яркие звезды смотрели сверху, как фонарики елочной гирлянды. Бесконечной гирлянды, вольготно раскинутой над городом.

— А что, Анна, может быть, попробуем пройти через эту калитку? Вдвоем? Ну просто так, в плане теоретического эксперимента? — с нарочитой небрежностью спросил Павел.

И тут же с досадой вспомнил недавний разговор с госпожой Борн.

— В плане эксперимента? — тихим эхом отозвалась Анна. — В плане эксперимента, конечно, можно попробовать. А получится? Я неуклюжая ужасно.

— Давайте все-таки попробуем. То есть давай. Ничего, если я буду называть тебя на «ты»? А то как-то странно получается: вроде через калитку поцелуев проходить собираемся, а все «выкаем».

— Ничего… Называйте… То есть называй.

И снова он почувствовал, как напряглась Анина маленькая рука.

Павел обнял ее за талию, на секунду прижал к себе и повел вперед — туда, где в узкий проем калитки пытались втиснуться довольно крупный парень и крохотного росточка девушка. Вжаться им еще кое-как удалось, а вот наклониться, чтобы поцеловать подругу, парень уже не смог. Толпа весело заулюлюкала и загудела, кто-то засвистел. Маленькая девушка смеясь выскочила обратно, не отпуская руки своего парня.

— Я боюсь, — неожиданно проговорила Анна. — Я знаю, что глупо, но… На нас будут показывать пальцами, и ничего не получится.

Он хотел было отшутиться, сказать что-нибудь вроде: «Чему там не получаться? Все очень просто! Не бойся!» Но вдруг понял, что этих слов ни за что, ни в коем случае нельзя произносить. А вместо этого остановился, обнял Анну обеими руками, прижал к себе, на секунду прикрыл глаза, вдыхая пьянящий запах ее волос. Потом наклонил голову, нашел своими губами ее губы и поцеловал, забираясь пальцами в мягкие волосы на ее затылке. Она не отстранилась, не ахнула. Только замерла на секунду, потом тоже подняла руки и обвила ими, прохладными, вздрагивающими, его шею.

… До калитки они так и не дошли. Остались стоять на этом самом месте, боясь разомкнуть губы, расплести руки. Павел покрывал частыми торопливыми поцелуями все ее лицо, вдруг ставшее таким родным. Анна гладила его по щеке. Он перехватил ее руку, осторожно сжал узкое запястье и поцеловал ладонь. Торопливые огни фейерверков по-прежнему отражались в ее глазах. Но ему казалось, что это небо смотрит на него своими чудесными и близкими звездами.

Ни Павел, ни Анна не обращали внимания на окружающее и, естественно, не видели, как к столику у самой стеклянной витрины подошел официант, поклонился клиентке, отрешенно глядящей на пустой хрустальный фужер.

— Будете заказывать что-нибудь еще?

— Вина, — рассеянно произнесла она. — Или нет? Лучше русской водки. Больше ничего.

Официант удалился, ловко лавируя между столиков. А Вирджиния, сложив ладони лодочкой, закрыла ими нижнюю часть лица и, близоруко сощурившись, покачала головой. Со стороны могло показаться, что она тихонько подтанцовывает в такт какой-то неспешной музыке, звучащей у нее в голове. Могло бы показаться. Если бы кто-нибудь смотрел на Вирджинию. Но до нее не было дела никому. Стул напротив пустовал. Только ее собственная тень — длинная и угловатая — лежала на скатерти. Она взяла в руку фужер, покрутила его тонкую, граненую ножку двумя пальцами и отставила в сторону. Водку полагалось пить из маленьких стопочек. Вирджиния хотела пить водку, а вот смотреть на озаренную праздничными огнями площадь — нет.